Конец света - Ребекка Уэйт Страница 3

отсутствие реакции его нисколько не смущало. (Его начальник вообще-то умолчал, что аппарат они списывают главным образом потому, что он толком не работает – посылать посылает, а вот получать не получает. Не исключено, что в противном случае Питеру пришло бы по факсу некоторое количество юридических нот с требованием прекратить противоправные действия.)

Шарлотта была на четыре года младше Иды и, видимо, характер унаследовала от отца, точно так же, как Ида унаследовала нечто противоположное – видимо, бесхарактерность – от собственного отца без особых примет, кто бы он ни был.

Питера, человека деятельного (деятельность, правда, в основном сводилась к отправке факсов), Идина невыразительность раздражала.

– Чего она такая тихая? – спрашивал он Идину мать. – Странно же.

– Ничего не странно, – отвечала мать, – просто она такая.

– Почему она несчастная все время? Она вообще, что ли, не благодарна за то, что живет в моем доме, ест мою еду?

Звучало это так, как будто Ида подкрепляется прямо из его тарелки.

– Благодарна, – говорила мать Иды. – Оставь ее в покое. Она застенчивая.

Так Ида впервые узнала, что застенчива, и от этого испытала облегчение. Теперь, стоило ей почувствовать себя неловко или повести себя странно, она вспоминала про застенчивость, которая все объясняет.

В первые несколько лет жизни застенчивость не требовалась, потому что у Иды были бабушка с дедушкой. Мать всегда говорила, что Ида не может помнить жизнь с ними, но когда перед самым рождением Шарлотты они съехали, Иде было почти четыре года, и она все прекрасно помнила. Мать в то время появлялась дома нечасто, потому что недавно познакомилась с Питером, так что за Идой присматривали в основном бабушка с дедом. В их доме у Иды была собственная маленькая спальня, окна которой выходили на заросший сад. В этом саду Ида проводила с бабушкой и дедушкой долгие часы. Она помнила, как собирала с дедушкой клубнику вокруг дома и как бабушка учила ее названиям растений: боярышник, шиповник, терновник, бобовник. Даже много лет спустя, уже почти забыв, как выглядели бабушка с дедушкой, она иногда повторяла про себя названия деревьев и кустарников как молитву.

Домик с запущенным садом на окраине Глазго пришлось покинуть, когда Питера перевели на другую работу. Ида уехала с матерью и Питером почти за двести миль, и они оказались уже в Англии, в Престоне. Там они жили в маленьком доме с тонкими стенами, где всегда было холодно и влажно. Мать скоро легла в больницу, и Иде пришлось несколько дней провести на новом месте с Питером. На обед, завтрак и ужин он вручал ей бутерброды с сыром, без масла, и не говорил, когда пора спать, так что ей приходилось разбираться самостоятельно. Потом мать вернулась с новорожденным младенцем.

Примерно в это время у Иды развился постоянный голод, который не проходил, даже если она только что поела. Ее могло уже тошнить от переедания, а она все равно хотела еще. Она была такая голодная, что поглощала все найденное в промежутках между приемами пищи, любую еду из нижних ящиков кухонных шкафов, с нижних полок холодильника, любые остатки – и все равно продолжала чувствовать пустоту внутри.

– Что-то не в порядке с ребенком, – сказал Питер. – Отведи ее к доктору, пусть глистов выведут. Я не собираюсь лишние деньги на нее тратить. – Он втянул воздух сквозь зубы, чтобы подчеркнуть свою решимость.

К счастью, пока Шарлотта была маленькой, Питер старался в доме не показываться. Шарлотта была злобным, вечно недовольным младенцем, а позже стала злобным, вечно недовольным ребенком (а уж что будет в подростковом возрасте, страшно подумать). Успокоить ее не могло ничто. Она орала постоянно и спала короткими промежутками, не дольше получаса. Мать бродила по дому растрепанная, в заляпанной одежде, качала Шарлотту и повторяла: «Шшшш, шшшш, ну пожалуйста, шшшш». А иногда просто сидела на диване с орущим младенцем, качалась взад-вперед и сама тоже плакала.

Питер обычно работал допоздна, а дома баррикадировался в гостиной и начинал свои факсовые баталии. Поскольку мать Иды всегда занималась Шарлоттой или пыталась прибрать квартиру, чтобы Питер не злился, Ида могла есть все, что попадется на глаза. Неприятности наступали позже, когда мать обнаруживала, что еды нет. Тогда она начинала рвать и метать. Питер давал ей деньги на хозяйство, но на постоянное пополнение запасов продовольствия этого не хватало.

– Зачем ты это делаешь? – спросила мать, застав Иду на месте преступления с куском сухого хлеба во рту. – Я же тебя накормила обедом. Что я делаю не так? – На этой фразе ее голос сорвался в крик, а Ида, с полным ртом хлеба, разрыдалась.

Из-за набитого рта плакать толком было трудно, так что она закашлялась, потом подавилась, противная полупрожеванная кашица вывалилась наружу, а Ида продолжала всхлипывать. Мать тоже заплакала и обняла ее.

– Не расстраивайся, – сказала она. – Ничего страшного. Я очень устала. Тихо, ребенка разбудишь. Иди приляг со мной.

Ида перестала плакать. От матери пахло матерью – чем-то вонючим, кисломолочным, немытым, – и Ида жадно вдохнула этот запах.

И они пошли в спальню матери и Питера, и легли на кровать, хотя была середина дня, и заснули, держась друг за друга, но вскоре младенец закричал, и мать дернулась и выпрыгнула из кровати.

Позже Ида узнала, что бабушка и дедушка предлагали, чтобы она осталась у них, а не ехала в Престон с матерью и Питером. Об этом ей рассказала мать.

– Они хотели, чтобы я тебя оставила. Думали, что я тебя брошу. Так они обо мне думают. Но я не готова расстаться со своим ребенком. Я бы тебя ни за что не бросила.

Чувствуя себя предательницей, Ида осознала, что предпочла бы остаться.

После переезда они почти не наведывались в Глазго. Питер говорил, что это слишком далеко и к тому же родители матери его не любят и пусть идут на хрен. Идиной матери не разрешалось пользоваться машиной без Питера, потому что она плохо водит, да ей особенно и не хотелось видеться с родителями.

– Их послушать, я все делала не так, – сказала она как-то раз. – Все не слава богу. Когда я забеременела тобой, они были в ужасе. Просто в ужасе.

Но от Иды бабушка с дедушкой никогда не были в ужасе, в этом она не сомневалась – такое просто знаешь. Она часто мечтала, как сбежит к ним обратно, в свою спальню с малиновкой на стене. Они всегда посылали ей и Шарлотте подарки и открытки на дни рождения и на Рождество и всегда писали «Благослови вас Господь», прежде чем написать