Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс Страница 3

Барнс рос с каждой книгой – и вырос в лучшего и тончайшего из наших литературных тяжеловесов. Читатель давно и устойчиво сроднился с его сюжетными и стилистическими выкрутасами и не променяет их ни на что.

The Independent

Барнс – непревзойденный мастер иронии. Все детали современной жизни он улавливает и передает со сверхъестественной тщательностью.

London Review of Books

Тонкий юмор, отменная наблюдательность, энергичный слог – вот чем Барнс давно пленил нас и продолжает пленять.

The Independent

Фирменное барнсовское остроумие ни с чем не спутаешь.

The Miami Herald

В своем поколении писателей Барнс, безусловно, самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм.

The Scotsman

Джулиан Барнс – хамелеон британской литературы. Как только вы пытаетесь дать ему определение, он снова меняет цвет.

The New York Times

Как антрепренер, который всякий раз начинает дело с нуля, Джулиан никогда не использует снова тот же узнаваемый голос… Опять и опять он изобретает велосипед.

Джей Макинерни

Лишь Барнс умеет с таким поразительным спокойствием, не теряя головы, живописать хаос и уязвимость человеческой жизни.

The Times

По смелости и энергии Барнс не имеет себе равных среди современных британских прозаиков.

New Republic

Вопросы соотнесения слов и реальности, разрыв между ощущением и описанием – вот философская проблематика, интересующая Барнса-романиста. В этом смысле он близок к Айрис Мёрдок, с которой его роднит безупречно английское чувство абсурдного.

Times Literary Supplement

Современная изящная британская словесность последних лет двадцати – это, конечно, во многом именно Джулиан Барнс.

Российская газета

Барнсу свойственна легкая и увлекательная манера письма, способная скрасить хоть длинный перелет, хоть бессонную ночь, а также незатейливая, но щекочущая нервы ироничность.

Коммерсантъ-Weekend

Легкомысленный и глубокий одновременно, предлагающий за разумную сумму приобрести коллекцию точных высказываний о жизни, Барнс прижился в России даже больше, чем на родине; он – идеальный писатель-иностранец, живое доказательство того, что, выполняя важную этическую миссию – говорить правду, писатель не обязательно должен отказываться от психологически и материально комфортной частной жизни и писать толстые, навязчивые, претенциозные, с космическими амбициями романы, в которых нет ни одной шутки.

Лев Данилкин (Афиша)

Тонкая настройка – ключевое свойство прозы букеровского лауреата Джулиана Барнса. Барнс рассказывает о едва уловимом – в интонациях, связях, ощущениях. Он фиксирует свойства «грамматики жизни», как выразится один из его героев, на диво немногословно… В итоге и самые обыденные человеческие связи оборачиваются в его прозе симфонией.

Майя Кучерская (Psychologies)

Хладнокровная одержимая

Рассказ[1]

Мне никогда не нравились эти жилые комплексы в северном конце Бейкер-стрит. Для меня они символизируют мертвенность повышенного материального комфорта. Не стал исключением и комплекс «Шервин-мэншенз». Не успев свернуть с тротуара, ступаешь на ковровое покрытие; далее тебя отрезают от внешнего мира двойные распашные двери, наподобие прозрачных пластиковых перегородок в больничных коридорах; за каждым углом вдалеке маячит невразумительный фонтан, окруженный зеленью, не ведающей дождя. Меня это вконец раздосадовало.

– Только время теряем.

– Если ты, проделав такой путь, отыграешь назад – потеряешь гораздо больше.

Спорный вопрос, но протестовал я исключительно молча. В конце-то концов, Роберт был в некоторой степени моим приятелем, а также – в совершенно определенной степени – деловым партнером. Он мог еще не один год подгонять мне молодых авторов, которые, по его заверениям, как нельзя лучше годятся для оживления весеннего каталога солидного университетского издательства. Такие попытки диверсификации – надо отдать должное его опыту – редко заканчивались неудачей: яркие молодые дарования продавались не хуже своих более скучных, более возрастных собратьев по перу; но, пока кто-нибудь из молодых не оказался открытием года, у меня, в общем-то, не было поводов скрывать от Роберта свои настроения.

– Речь же о Л.Ю.П., так? Почему бы тогда не… Деннис Уитли и иже с ним?

– Во-первых, – ответил Роберт, основательно подготовившись, – потому, что это реально. А во-вторых, – (с ироническим почтением), – потому, что тебе требуется именно это…

– …для оживления моего каталога.

– Вот-вот.

Из середины дверей нас пристально изучил один глаз; щелкнули замки.

– Мистер Бизли, – начал Роберт, – это Филип Юкер, издательство Л.Ю.П.

Ковровое покрытие становилось толще по мере нашего продвижения вслед за хозяином в направлении просторной гостиной. Миссис Бизли протянула руку из кресла:

– К сожалению, поднимаюсь с трудом. У меня, похоже, смещение диска.

На подлокотнике кресла примостился стакан воды со льдом.

Как медиум она меня слегка разочаровала. Одета просто, макияжа – чуть, внешне приятная, но главное – молодая. Я ведь ожидал увидеть женщину в возрасте, которая перешагнула рубеж менопаузы и теперь компенсирует отсутствие своих детей, создавая новую жизнь единственным доступным ей способом. Миссис Бизли разрушила мой стереотип. В свои лет, наверное, двадцать пять держалась она невозмутимо, проявляла интерес к издателю и литературному агенту, но без тени подобострастия, а беседу с Робертом начала с ироничной отстраненностью, превосходившей, надо думать, его собственную.

Я окинул взглядом домашнюю библиотеку, в силу привычки определяя, для чего предназначены эти книги: для чтения или для бутафории. Здесь они были расставлены не по размеру, а собрания сочинений – не всегда по порядку; некоторые тома щетинились закладками. Стало быть, для чтения; или же для бутафории, но чрезвычайно умелой.

– Итак, Филип? – начал Роберт.

– Итак, миссис Бизли? – Я повернулся к ней, приглашая, хотя и с долей скепсиса, к беседе.

– Впервые я осознала свой дар полгода назад. С тех пор установила контакты с духами сорока двух ныне покойных писателей. Овладевая моим разумом, они водят моей рукой. Они являются мне по пятницам, между семью и восемью часами вечера. Дольше чем на час не задерживаются. Когда они исчезают, я очень быстро восстанавливаюсь.

Я выжидал, но она вроде бы закончила.

– И как вы это объясняете?

– Никак.

– Давно вы заинтересовались… психодуховными… практиками?

– Я вообще ими не интересовалась… до недавнего времени.

– Почему между семью и восемью?

– Не знаю.

– А когда вы записываете слова духов, как выглядит почерк?

– Как мой собственный.

– И вы ожидаете, что я опубликую эти… сообщения?

– Дело ваше. Нынешняя встреча состоялась по просьбе мистера Тайермана, а не по моей.

Я повернулся к ее мужу:

– А вы чем занимаетесь во время этих сеансов?

– По-моему, «сеансы» – не вполне подходящее слово, мистер Юкер. Бывает, я сижу рядом, бывает – нет. Если я молчу, мое присутствие вообще не играет роли.

– Как выглядит миссис Бизли, когда она одержима?

– Примерно так же,