Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин Страница 3

Каждый раз он по совету фасилитатора представляет, что его рука сжимает пылающий каменный нож и отсекает отвлечения. Проходит еще полчаса, и буря в сознании утихает. Голгофского охватывают покой и отрешенность. Глаза его закрываются сами, и тогда перед его мысленным взором возникает Ангела Меркель.

Она испугана и куда-то бежит. Голгофский понимает, что уже в трансе: ему ясен источник ассоциации, однако вместо того, чтобы отсечь ее лабрадоритом, он устремляется за Ангелой с громким лаем. Это кажется ему смешным. Ассоциация плавно переходит в другую – Голгофскому начинает казаться, что он гонится за ангелом. Но ангел вдруг останавливается, ударяет в землю древком знамени (которого миг назад не было), и видение Голгофского трансформируется самым поразительным и даже страшным образом.

Вокруг древнее поле битвы, заваленное трупами. Куда-то перебегают кучки латников – в их перемещениях не заметно никакого смысла. Вдали видна желто-серая громада средневекового города. Бухают бомбарды, поднимаются плюмажи синего дыма. Свистят арбалетные болты. Изредка над головой жужжат тяжкие каменные ядра.

Все изменилось – кроме одного. Ангел, ударивший знаменем в землю, по-прежнему на месте. Знамя в его руке – это теперь как бы ось новой реальности.

Голгофский видит на развевающемся белом полотнище слова «Jhesus Maria». Он различает на ангеле сверкающие латы. Ангел поворачивает к нему лицо, ободряюще улыбается, и Голгофский понимает, что перед ним молодая девушка, наряженная рыцарем.

По ее улыбке Голгофский догадывается, что девушка его узнала. Он хочет что-то сказать, но в этот миг ей в плечо вонзается арбалетный болт, она кричит, и Голгофский ощущает такую скорбь и боль, словно стрела ранила его самого. Он направляет коня к раненой (только здесь Голгофский замечает, что сидит на коне), и в этот момент видение пропадает.

Голгофский открывает глаза. Над ним склоняется ситтер.

– Breathe deeply! – говорит она с индийским акцентом. – You’re doing wonderful![3]

Постепенно дыхание Голгофского восстанавливается. Он хочет продолжить опыт, но ситтер и фасилитатор убеждают его завершить сессию и отдохнуть.

– Надо хорошо выспаться, – говорит на ломаном русском фасилитаторша. – Вы отдали всю энергию за ваш день. Спать, спать! Заряжай батарейка.

Голгофский поднимается и идет в свою комнату. Его ноги трясутся. Фасилитатор права – у него достает сил только на то, чтобы принять душ и забиться под одеяло.

Всю ночь ему снятся необыкновенно яркие сны, продолжающие увиденное. Описанию видений прошлого посвящено множество страниц. Рискнем ужать их до одного абзаца: Голгофский видит сцены из средневековой феодальной жизни, где сам он – то военачальник в латах, сражающийся бок о бок с девой, сжимающей белый стяг, то пышно разодетый богач, сорящий деньгами и услаждающий себя самыми экзотичными способами, то кающийся узник, чью жизнь обрывает петля…

К утру, после множества криков, пароксизмов и падений с кровати, Голгофский уже знает имя прекрасной девушки, сражавшейся рядом с ним.

Это Жанна д’Арк.

Он знает также и свое собственное имя: сир де Рэ, маршал Франции, аристократ, сподвижник Орлеанской девы – и один из самых страшных злодеев, которых видело человечество.

* * *

Голгофский не слишком-то верит во множественность жизней (хотя и не отрицает такую возможность). Он, скорее, реинкарнационный агностик – ему свойственно ироничное отношение к вопросу, замечательно выраженное в набоковской цитате:

«Я терпел даже отчеты о медиумических переживаниях каких-то английских полковников индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние воплощения под ивами Лхассы…»

Даже амбассадор холотропного метода Гроф подчеркивал, что следует быть крайне осторожным – не всякое яркое и необычное переживание можно считать проблеском памяти о прошлых жизнях. Но в видениях Голгофского есть что-то, не дающее ему успокоиться и забыть про случившееся, сочтя его просто галлюцинацией.

Что именно? Голгофский пытается объяснить:

«Достоверность ощущения. Когда я глядел на крестьян, я видел их как свой добрый люд… Я чувствовал себя сеньором… Я ощущал себя христианином… И это были не просто мысли, это были фундаментальные константы другой реальности…»

Из этой маловразумительной характеристики понятно лишь то, что переживания Голгофского были интенсивными и яркими. На следующий день он не возвращается к опыту. Ему, как он признается сам, страшно. Он берет на память кристалл, который держал в руке во время своего трансперсонального прорыва, и просит скопировать игравший во время сессии плейлист.

Без всяких преувеличений, он потрясен и хочет понять, что произошло на самом деле. Поэтому перед тем, как продолжить погружения (метод уже понятен), Голгофский тратит несколько дней, выясняя, что человечество знает о реинкарнациях наверняка.

Разумеется, после такого зачина он тащит читателя в дебри справок. Еще две сотни страниц. Постараемся преодолеть их по возможности быстро.

Сама вера в перевоплощения, выясняет Голгофский, стара как мир и не сводится ни к одной конкретной культуре. В Древней Индии она была ключевой в индуизме, буддизме и джайнизме. О перерождении знали пифагорейцы и платоники (особенно орфисты). Пифагор утверждал, что душа проходит через череду тел, включая животных, а Платон в диалогах говорил о перерождении душ для дальнейшего обучения.

Принято считать, что христианство отвергало идею перерождения – но гностические христиане первого-третьего веков считали, что душа может возвращаться к земной жизни, пока не обретет гнозис.

Даже в лурианской Каббале шестнадцатого века была концепция «гилгул»: душа рождается заново для исправления ошибок прошлых жизней или выполнения духовной миссии. Эзотерические и алхимические традиции Средневековья, опирающиеся на античную мысль, говорят о том же самом.

Вера эта вовсе не связана с каким-то общим корнем: у примитивных племен Африки и Америки тоже существуют представления о возвращении души.

Но есть ли у нас доказательства реальности подобного феномена?

Естественное поле поиска – тибетский буддизм, где множество практических вопросов основано на вере в перерождения. Голгофский, однако, сохраняет скепсис.

«Тибетская лавка недорогих чудес», как выражается наш автор, не вселяет в него большого доверия. «Если на идеях реинкарнации построен механизм передачи статуса и власти, – пишет Голгофский, – наивно думать, что в эту область не просочится вездесущая человеческая природа. Поэтому совершенно правы китайские товарищи, требующие от будущих тулку перерождаться по предварительной записи и строго в административных границах КНР, а не в охотничьих угодьях МИ–6 и ЦРУ – или не претендовать на подобный титул. Как говорил когда-то по схожему поводу Петр Первый, если иконы вдруг заплачут маслом, зады попов заплачут кровью.

Спорное на наш взгляд суждение, но Голгофский уже нашел кейс, который не просто заинтересовал его, а захватил целиком. Он уделяет ему больше семидесяти страниц, так что и мы немного на нем задержимся.

Дхаммаруван – буддийский монах с Шри-Ланки – родился в 1968 году и с возраста в два-три года стал спонтанно рецитировать сутры