Мертвец и пьяница, или Чудесное избавление от пьянства, с прибавлением рассказа о страшном колдуне, по прозвищу «Черная Кошка», и о том, как его обделал мещанин разбитной, по имени Степан, Григорьев сын - Александр Николаевич Канаев Страница 3

я вам хочу рассказать, случилось давно, очень давно, в одном дальнем, глухом городе, где был Университет. Так как в этом Университете учились, как народ лечить,то и были в запасе при нем трупы, которые сохранялись в особом сарае. Сторожем при этом сарае был Ермолай Егоров, отставной солдат, ужасный пьяница, но человек хороший. Университет стоял на краю города, а сарай стоял в сторонке, по дороге к лесу. Не так чтоб очень далеко от него находился кабак с распрегорькой сивухой. Ермолай страсть любил прогуливаться за город в этот кабак. Частенько он туда похаживал. Вот, однажды, дело было зимой, ночь стояла лунная, светлая, мороз был такой, что просто дыхание захватывало. Страшно захотелось нашему Ермолаю выпить, чтобы согреться; известное дело, русский человек всегда найдет причину для выпивки: то пьет с горя, то пьет с радости, а больше все с горя; так и наш Ермолай захотел согреться. Вот он отправился по знакомой дороженьке к кабаку, а в одном-то кармане у него смеркается, а в другом заря занимается; по татарски-то выходит иок, а по русски-то — нет ничего. Вот идет он, посвистывает. Приходит в кабак. Начал разговоры с целовальником, там, про то да про се, да как живешь, да как поживаешь, да много-ли наживаешь; язык-то говорит, а ретивое так и рвется к полуштофчику зелена-вина. Наконец не вытерпел:

— А что говорит Ермолай, — Иван Семенович, разопьем-ка мы с тобой полуштоф-чик, что-то холодно!

— Для чего не выпить, пей, у меня вина-то в волю. Деньги только подавай.

— Ишь, хват какой! С деньгами-то везде можно выпить; а вот ты мне будь такой добрый, да в долги поверь, вот это-то дело поскладнее будет!

— Да, в долг, а порукой-то будет волк. Нет, брат, не на того наехал, проезжай дальше!..

Шибко эти слова задели за живое нашего Ермолая Егоровича.

— Что-же ты, начал говорить он, — за мазурика, что-ли, ты меня считаешь, рыжая борода! Сам мазурик, так и другим не веришь, ах ты такой сякой да не мазаный!

Гоговорит так Ермолай, а сам все на полуштоф поглядывает, так-бы кажется и протянул-бы руку, да проклятая рыжая борода стеной каменной встала, между ним и его любезным полуштофом, который так умильно смотрит на него, как будто говорит: „Ермолаюшка, голубчик, возьми ты меня, смерть как мне стоять надоело, разогрею я тебя старика, по всем жилочкам огоньком прокачусь, твою головушку развеселю, твои старые ноженьки ходуном ходит заставлю!“

Глядит на него Ермолай и пуще его еще рыжая борода сердит, и злится он на нее, ужасно злится. А рыжая борода стоит сложивши руки, да подсмеивается, да языком прищелкивает, точно говорит: „а ведь чудесно выпить-то“.

— Что-жь ты, впрямь, мне, Семеныч, не дашь выпить-то?

— Нет-с, для-ча не дать, с моим удовольствием, Ермолай Егорович, только денежки пожалуйте.

— А без денег?

— А ужь это после дождичка в четверг.

— Ах ты чортов сын, дашь ты мне и без денег, я те говорю.

К Ермолаю какая-то мысль в голову зашла. Он надел фуражку и поспешно удалился, а Иван Семенов ему промолвил: „Давно-бы так — с Богом по морозцу, так-то еще лучше идти — легче!“ Скорым шагом идет Ермолай, а сам все ворчит да ругается, да на сторону поплевывает. Приходит к сараю, отворяет его, берет в охапку труп — тело мертвое и опять бежит в кабак. Подошел к кабаку, приосанился, да как дернет в дверь. Дверь с шумом отхлынула и перед рыжей бородой, которая уже спать собиралась, предстал Ермолай с непрошенным гостем.

— Вот, говорит Ермолай, — у вашего кабака, Иван Семеныч, тело мертвое поднял, так уберите его. Рыжая борода так и обомлела, стоит да глазами похлопывает, а сам думает:

Суд наедет, отвечай-ка,

С ним я век не разберусь.

А Ермолай сидит да посмеивается. — Что, говорит, — с гостем дорогим имею честь поздравить.

Иван Семенович корчит самую плачевную рожу.

— Ох, говорит, — Ермолай Егорович, что ты делаешь, ведь беда! Наедет полиция, так тут и не развязаться.

— Да мне-то что за дело, я в эфтом деле не причинен!

— Да ужь как не причинен.... знаем мы все.... да ужь что тут делать.... Голубчик, смилуйся, помоги горю, Ермолай Егорович!

— Да что нам за дело! подсмеивается Ермолай, да ножкой подрыгивает. Долго мучил Ермолай рыжую бороду, наконец смиловался.

— Ну, да ужь что делать с тобой, рыжая борода, так и быть, возьму с собой твоего гостя. А будешь-ли мне вперед в долг верить?

— Да провались я на этом месте, если не буду верить, и теперь — сколько хочешь — бери.

Ермолай преспокойно взвалил себе на спину мертвеца, так что руки его обхватили шею Ермолая. Одной рукой он стал придерживать руки мертвеца, а другою взял так давно желанный полуштоф. Рыжая борода напихала ему еще косушек во все карманы. Вот распрощался Ермолай с своим приятелем, который тоже наилюбезнейше с ним распрощался, точно с своим другом закадычным, пожелав ему покойной ночи и приятного сна и закрыл двери кабацкие. Вот идет Ермолай с ношею тяжелой, а луна-то так и светит, снег белеется, мороз так и скрипит под ногами. Ермолай идет себе да из полуштофа мать-сивуху потягивает, да самодовольно ухмыляется, точно дело великое сделал.

А мороз так вот и злится, что Ермолай тихо идет: то он щеку ему щипнет, то нос уколет, а про усы так нечего и говорить, они уже давно преобразились в две сосули.

Ермолай идет себе шажком да прихлебывает. Вот приходит к сараю, поставил косушки на стол, да и захотел свалить труп с плеч, на свое место. Ан, глядь, мертвец и нейдет с плеч долой. Ермолая точно льдом вдруг всего обложило, так и пробежали мурашки по всему телу; он еще попробовал снять мертвеца. Нет, мертвец, как обнял его в свои холодные объятия, так и не путает, крепко держится за шею Ермолаеву. Ермолай так и повалился, ни жив, ни мертв, а мертвец на него. „Батюшки свети, что я наделал-то! Это за грехи мои тяжкие меня нечистая сила попутала; батюшка, голубчик мертвец, отпусти ты мою душу на покаяние!“

А мертвец и ухом не ведет, держит себе, да и знать ничего не хочет. Ермолаю кричать нельзя, потому что трупы строго на строго запрещено сторожам