Аэротаник - Евгений Гузеев Страница 29

Никиту Сергеевича. Через некоторое время он вернулся, держа за ручки кастрюльку с небольшим, заместо крышки, дуршлачком, на дне которого лежали неподвижно, как мертвые глисты, несколько самых длинных макаронин, какие только нашлись в сусеках кухни Кунцевской дачи. Макароны были еще горячими и от них шел пар. Пришлось подождать, чтобы вся влага испарилась. Кстати, пока варились макароны, Аркадий Георгиевич снова сделал контрольные замеры и результаты оказались увы неутешительными. Мозг двигался в нежелательном направлении, но к счастью пока еще держался на усах, вернее висел над раскрытой ротовой полостью Отца Народов.

– Ми уже научены быть осторожными, товарищи, – сказал Лаврентий Павлович. – Прежде чем подходить к товарищу Сталину, пэрестрахуемся. Патрэнеруйтесь, товарищ прафэссор, пращю вас. Никита Сергеевич, примите такую же позу, как у товарища Сталина, а ви, профессор, продэлайте планируемую маныпулацию, стоя сбоку на бэзопасном расстоянии.

Пеньков подошел с болтающейся макарониной к вернувшемуся на свое место Хрущеву, держа ее двумя пальцами перед собой, словно глисту. Затем он обернулся, чтобы сравнить позу Никиты Сергеевича с позой спящего Сталина и, наконец, сунул один конец так называемого оперативного инструмента себе в рот, лишь только чуть нагнувшись для удобства. Другой конец гнущейся в результате действия кипяченой воды макаронной трубочки он направил под нос испытуемому. Наконец он решился и дунул. Однако несколько скользкая от варки и потных пальцев профессора макаронина в результате силы действия воздуха выскользнула, и не найдя другого места, закончила полет, свесившись по обе стороны ушной раковины Никиты Сергеевича – розовой, как у молодого поросенка и чуть покрытой белесоватой щетиной. Практически это был выстрел макарониной.

– Что же это, черт вазмы, получается? Я начинаю тэрять тэрпе-ние. Ну? Что ви на это скажете?

– Виноват, товарищи. Бываат получаатся, бываат не получа-атся. Всяко бываат. Но есть одна кака-та така задумка. Надежда, так сказать, на успешное завершение. Необходимо найти каку-то таку оптимальную середину, то есть если часть, например половину макаронной тубы, подвергнуть физическому воздействию кипящей воды, а каку-то другу часть оставить вне сосуда и соответственно изолировать от процессов температурно-жидкостной обработки, то в этой, оставшейся вне сосуда, части останется кака-то така первоначальная твердость и шероховатость, я бы сказал. В этом случае будут исключены всяки таки непредвиденные последствия, как, например, наблюдаемая только что нами потеря надежного сцепления между пальцами проводящего манипуляцию и поверхностью предмета, играющего в нашем случае роль оперативного инструмента. Така вот задумка у меня появивши… э-э-э… появилась.

– Ну что там, как обстановка? – спросил настороженно Александр Анатольевич, когда Истомина вернулась.

– Обстановка?.. А, так вы опять с вопросами? Забыли, где находитесь, товарищ Игрек? Вы уже и так получили слишком много привилегий, пользуетесь моей добротой. Пора с вами что-то делать. Так что хватит мне ваших психологических опытов и всяких там таинственных историй, которые вы собирались мне всю ночь рассказывать… Меня вы этим больше не задобрите. Так вот…

Она вдруг не договорила, услышав дальний бой настенных часов. Что-то неожиданно с ней стало происходить. Она задумалась, как будто растерялась.

– Что это? Часы бьют… Странно, они уже давно не били, кажется сломаны лет… Господи, что же происходит?

Валентина Васильевна посмотрела на свои часики и вздрогнула. Она уронила руки и вдруг стала совсем уж отрешенной, а легкомысленное выражение с лица исчезло, будто его и не было. Так она, к удивлению Александра Анатольевича, молчала с минуту. Затем медленно подняла голову и встретилась с ним глазами. В ее взгляде неожиданно появились и печаль, и любовь, и какое-то чудесное и нежное, будто материнское, тепло. Она вдруг перестала быть чужой и незнакомой. Алмазов, ошарашенный этой волшебной переменой, застыл, не решаясь шевельнуться, будто боясь потерять этот миг. Только сейчас Истомина, наконец, поняла то, чего не могла понять в течение всего этого вечера и к чему относилась так несерьезно. Нет времени на глупые игры, на этот абсолютно неуместный флирт. Нет времени разбираться в ошибках прошлого. Она поняла вдруг, что жизнь ее подходит к какой-то черте, после которой все уже будет не так. Слишком много в один вечер. Встреча с Алмазовым – это подарок судьбы, но за который она уже заплатила и придется его все равно оставить по эту сторону черты. Подступают такие времена, когда многое вот-вот должно измениться. Перемены будут в судьбе всей страны, в первую очередь в ее личной жизни. Сколько осталось? Месяцы, недели, дни, часы или минуты? Время уходит. Можно ли что-то успеть, что-то предпринять? Последнее, что ей дано сейчас, здесь – это он, встреча с ним. И эта встреча останется, как и все остальное, в прошлом, не перейдя вместе с ней той красной линии. Неужели лишь одними воспоминаниями она будет доживать свой век в грядущей новой жизни, упрятанная и засекреченная, вдали от всех, не имеющая права на счастье. Получит ли она право жить вообще, если…

– Что с вами? Я что-то не так…

– Миленький, Сашечка, любименький мой, – бросилась совершенно неожиданно Валентина Васильевна к Алмазову и стала покрывать его лицо поцелуями. – О том, старом – не будем. Я знаю, там была какая-то глупость, какая-то несерьезная причина, и поэтому мы расстались. Конечно, ты ни в чем не был виноват. Не мог. Невозможно. Ведь правда? Видишь, одной ночи всего и не хватило тогда нам, и может быть все потекло бы иначе. Не нужно ничего, тебе не нужно объясняться и оправдываться. Я ведь и сама все в конце концов поняла. Мой теперешний муж – он все так устроил. Любил, ревновал, скрипел зубами, глядя на нас. Что-то тебе про меня сказал, а мне – про тебя, обманул в общем… А ты и поверил, глупенький студент. Да и я – новоиспеченная выпускница медучилища – туда же. Ты уехал, вернулся в свою Москву и все – все пропало. Все! Тогда в моей-то голове поселилось самое, что ни на есть, глупое объяснение твоему неожиданному исчезновению – увы, не в твою пользу. Я думала это поможет – сделать тебя злым гением. Придумала самый худший вариант и пошла мучиться. А потом, чтобы не умереть, и чтобы тебе, невинному, отомстить, я решилась… Не понимаю, как я могла выйти за него. Поняла, что потеряла все, что вернуть ничего уже нельзя. Разве он мне муж? Одно только слово муж и печать в бумагах. Думал, забуду, полюблю его, и правды не узнаю. Нет, не получилось. Подонок, он меня готов искалечить, чтобы подчинить себе, только и думает об этом, до сих пор. Мучается от бессилия своего, от того что нет власти