Голодный прилив - Амитав Гош Страница 23

Теперь, когда они встали на якорь, оставив позади все сюрпризы минувшего дня, на лодку опустилось чувство неспешной апатии. Фокир поднес спичку к закопченной лампе, зажег биди от пламени. Докурив папиросу дотла, он прошел на корму и жестами показал Пии, как можно загородить квадратную площадку в кормовой части, чтобы использовать это место как уборную и ванну. Подавая пример, он набрал ведро воды и принялся купать Тутула, используя солоноватую речную воду, чтобы намылить мальчика, а затем экономно смывая пену пресной водой из канистры.

С заходом солнца ночь стала прохладной, и мальчик, мокрый с головы до ног, дрожал. Вытащив кусок клетчатой ткани, Фокир тщательно вытер сына, прежде чем укутать в одежду. Это полотенце было сделано из красного хлопка, Пия видела на лодке еще несколько похожих вещей, они казались ей смутно знакомыми, но она не могла припомнить откуда.

Как только Тутул закончил одеваться, настала его очередь мыть отца. Фокир разделся до набедренной повязки, и Тутул обрушил потоки холодной воды ему на голову под аккомпанемент громкого смеха и веселых воплей. Пия увидела кости, выступающие на грудной клетке Фокира, они торчали под кожей, как ребра жестянки, с которой содрали этикетку. Вода рисовала узоры на его теле, стекала струями, словно падая с ярусов фонтана.

Когда отец с сыном завершили омовения, для Пии зачерпнули полное ведро воды и отгородили укрытие старым сари. В тесноте лодки непросто было поменяться местами, всем троим невозможно было одновременно удержаться на ногах, поэтому приходилось ложиться ничком и пролезать под навес, сталкиваясь локтями, бедрами и животами, а Фокир старательно придерживал лунги, чтобы не задиралось. Когда они протискивались мимо друг друга, Пия поймала его взгляд и оба рассмеялись.

Оказавшись на дальнем конце лодки, Пия увидела, что река поблескивает, словно ртуть. Все звезды, кроме самых ярких, скрыты луной, и, если не считать их единственной лампы, вокруг ни огонька — ни на суше, ни на воде. И ни звука, лишь плеск воды, ибо берег был так далеко, что даже лесных насекомых не слыхать. Пия никогда еще не видела, чтобы человеческий след был настолько эфемерным, почти неразличимым, разве что в открытом море. Однако, оглядев свою крошечную «ванную» при желтом свете лампы, Пия обнаружила, что удобства значительно превосходят ее ожидания. Целых полканистры пресной воды, а рядом ведро, полное солоноватой воды из реки, на подставочке кусок мыла, а возле него крошечный, но поразительный предмет — пластиковый пакетик шампуня. Она видела целые гирлянды таких, свисающих в чайной в Каннинге, но все равно, когда взяла шампунь в руки, его наличие показалось странно неуместным. Она бы и выбросила его, но вот только знала, что здесь, на острове, которым стала лодка, пакетик был своего рода сокровищем (за сколько крабов он был куплен?) и что положен он в ее честь. Выбросить его означало бы пренебречь подношением, поэтому, хотя ей меньше всего хотелось сейчас пользоваться шампунем, она нанесла немного на волосы и смыла, надеясь, что по пузырям, плывущим по воде, они догадаются, что она приняла дар и воспользовалась им.

И только когда она задрожала от холода, скорчившись на корточках на мокрых досках и обхватив колени, Пия вспомнила, что у нее нет ни полотенца, ни чего-нибудь еще, чтобы вытереться. Однако дальнейшие поиски показали, что даже это предусмотрено: на бамбуковом навесе для нее был оставлен один из прямоугольников клетчатой ткани. Ткань была сухая, то есть пролежала там уже некоторое время. Когда Пия взяла материю в руки, у нее возникло ощущение, что это та самая набедренная повязка Фокира, в которой он за ней нырнул. Она знала, что эти куски ткани служат для многих целей, и, поднеся ее к носу, почувствовала, будто вдыхает жар солнца и металлический запах илистой реки, а также солоноватость его пота.

Она вспомнила, где видела раньше такое полотенце — оно было привязано к дверной ручке отцовского гардероба, в квартире на одиннадцатом этаже, где прошло ее детство. За годы ее взросления ткань состарилась и выцвела, и Пия выбросила бы ее, если б не протесты отца. Вообще-то он совершенно не был сентиментален, особенно если дело касалось «дома». Там, где другие стремились сохранить воспоминания о «старой стране», он всегда старался стереть их. Ноги его стоят в настоящем, любил он говорить, имея в виду, что ноги прочно утвердились на ступенях карьерной лестницы его компании. Но когда Пия спросила, можно ли выбросить этот истлевший кусок старой тряпки, он был потрясен до глубины души. Он с ним уже много лет, сказал отец, это почти часть его тела, как волосы или обрезки ногтей, его удача вплетена в эту ткань, он и помыслить не может, чтобы расстаться с ней, выбросить это… Как же он это назвал? Когда-то Пия знала слово, но время стерло его из памяти.

С дальнего конца крыши гостевого дома Канаи видно было весь остров до школы Гамильтона и даже дальше, до того места, где когда-то стоял дом Нирмола. Дома не сохранилось, но образ его, мелькавший в памяти, был не менее реален, чем недавно построенное на этом месте общежитие для школьников. Хотя здание всегда называли бунгало, по размерам, конструкции и пропорциям оно было деревенской хижиной. Стены и полы из дерева, нигде ни кирпичика, ни единого цементного пятна. Сооружение, поддерживаемое короткими толстыми сваями, стояло примерно в футе над землей, поэтому пол был неровным и наклон менялся в зависимости от сезона, проседая во время дождей, когда земля становилась сырой, и выравниваясь в сухие зимние месяцы.

В бунгало имелось две полноценные комнаты, из которых одна была спальней, а вторая — своего рода кабинетом, которым пользовались и Нирмол, и Нилима. Для Канаи в кабинете поставили раскладушку, и, как и настоящая кровать, она была постоянно накрыта плотной противомоскитной сеткой. Москиты были самыми безопасными из всех созданий, которых сетка призвана была отпугнуть, и ее отсутствие днем или ночью стало бы приглашением для змей и скорпионов устроиться меж простынями. Говорили, что в хижине возле пруда женщина как-то раз даже нашла в своей постели большую дохлую рыбу. Коима́ч, древесный окунь, — этот вид известен своей способностью так растопыривать колючие плавники, что небольшое расстояние рыба могла проползти по суше. Окунь пробрался в постель и задохнулся на матрасе.

Чтобы предотвратить ночные обрушения москитной сетки, крепления проверяли и перевязывали каждый