Бездна святого Себастьяна - Марк Хабер Страница 22

выбрал первую из двух меньших работ, мы оба разделяли нелюбовь к ним. Хотя в мире искусства нас почитали за открытие графа Хуго Беккенбауэра, мы — Шмидт и я — в своих лекциях высказывались с почти патологическим негодованием по отношению к обезьяньей мазне, ведь все, к чему мы стремились, — это к тому, чтобы поговорить о «Бездне святого Себастьяна». В те годы я навещал Шмидта в Австрии, Шмидт навещал меня в Соединенных Штатах, хотя и называл их нелепым толстым младенцем с недоразвитыми мозгами. Шмидт познакомился вначале с моей первой женой, которую презирал, затем с моей второй женой, которую не только презирал, но еще и ненавидел. На обедах и приемах он нападал и на первую, и на вторую, на их высказывания об искусстве и арт-критике и был готов спорить с ними часы напролет. Однако моя вторая жена была отлично подготовлена к этим нападкам, поскольку не только хорошо разбиралась в искусстве и арт-критике, но и сама была критиком и ученым, я наблюдал, как Шмидт, подкручивая усы, насмехается над моей второй женой и ее художественным вкусом и утверждает, что все современное искусство — мусор, а она, моя вторая жена, занимается экспертизой мусора. Она же только смеялась пронзительно и звонко, я находил ее смех очень приятным, но Шмидта он наверняка раздражал, ведь он не привык к тому, чтобы над ним смеялись — ни в Европе, ни тем более в Соединенных Штатах. Однажды вечером в Белграде после симпозиума о дилемме эстетики, или о суете мистики, или о личинах абстракционизма, я уже и не помню заглавной темы, мы втроем ужинали в каком-то мрачном ресторанчике, и Шмидт принялся рассуждать о том, насколько безразличен был граф Хуго Беккенбауэр к монархии вообще и королям в частности, что в те времена было невероятно прогрессивно для захолустного художника. И тут моя вторая жена начала смеяться. Шмидт поинтересовался, что в его словах так ее рассмешило, но она смеялась и смеялась, она хохотала до слез, вцепившись в край стола, не в силах успокоиться, Шмидт снова потребовал ответа, что же так, черт возьми, развеселило ее, и вот тут она совсем потеряла самообладание — уже подвывала от смеха, брызгая слезами, и не могла остановиться. Я сидел между ними и не понимал, как остановить ее, посетители оборачивались, а она, автор самой успешной биографии Пауля Клее, хохотала и хохотала, прижимая к глазам салфетку и не отвечая на вопрос Шмидта, мы же с ним не понимали, что с ней происходит. Шмидт едва выносил этот хохот. Уже позже, в отеле, я настойчиво потребовал объяснений, и тогда она воскликнула: «Да это же он! Он! Он! Он просто смешон! И чем серьезнее он хочет выглядеть, тем более смешон становится!» Где-то глубоко внутри я ощущал, что она сейчас говорит и обо мне, раз так отзывается о моем друге. Все восемь лет нашего брака я стоял на стороне Шмидта, превозносил Шмидта и верил, что искусство, которое мы со Шмидтом исследуем, гораздо более важное и возвышенное, чем даже искусство, которым увлечена она. В любом случае Шмидт не выносил, когда над ним смеялись, и потому в нашу следующую встречу сообщил, что моя вторая жена, по крайней мере в его глазах, совершенно мертва. В прежние времена я наверняка поспорил бы с ним, но сейчас мы с моей второй женой проходили курс семейной терапии, она чувствовала себя глубоко несчастной оттого, что я беспрестанно говорю о святом осле и конце света, и что наш брак трещит по швам, и что у меня нет никаких сил защищать ее.

68

Я отложил в ящик книгу о святом осле, которую писал тогда, и вместо этого взялся за «Ассамбляж», и, хотя мне не давала покоя мысль о том, что книга о святом осле почти закончена, что она ждет последних штрихов, я испугался и Шмидта, и его приспешников, их неизбежных нападок на меня и на самого святого осла после публикации. Это было и правда страшно, поскольку святой осел был моей любимой деталью в «Бездне святого Себастьяна», самой невинной и стойкой, и потому у меня не хватило бы мужества выносить нападки на него, на моего святого осла и на книгу о нем, разве недостаточно он страдал, спрашивал я себя вслух, сидя в своем кабинете, разве он не был свидетелем сожжения Иерусалима? Я бы мог вынести нападки на себя, но не на святого осла, говорил я, откладывая в ящик неоконченную книгу о нем и принимаясь за работу над «Ассамбляжем». Что же представляет собой арт-критик, который боится, спрашивал я? Что есть арт-критик, который идет на поводу у своих страхов и сомнений, подвергает цензуре и дезинфекции каждое слово, вместо того чтобы напрямую высказать свою мысль? И я бы ответил себе, что арт-критик, которым управляет страх, бессилен, он уже побежден, а значит, бесплоден, он может отложить ручку и повесить свой костюм в шкаф, потому что перестал быть искусствоведом и арт-критиком, а остался просто физической, человеческой оболочкой себя прежнего, так что, видимо, признался я вслух, по-прежнему сидя в своем кабинете, настало время положить ручку и повесить костюм критика в шкаф, потому что я уже не тот дерзкий, отважный авторитет, которым был еще не так давно, а критик, который боится критики, живет в страхе насмешек над ним и над книгой о святом осле, которую, не окончив, положил в дальний ящик.

69

Бранденштах — изящное здание в классическом стиле на Райхербергерштрассе в самом центре Кройцберга. Ничто в нем не указывало на то, что в его стенах умирал мой бывший лучший друг, мой бывший духовный наставник и мое бывшее доверенное лицо в истории искусства и арт-критике. «Боже», — сказал я вслух, это здание, Бранденштах, весьма старое и изящное, выглядит ровно так, как должно выглядеть здание, в котором, по моим представлениям, Шмидт всегда хотел принять смерть. Прежде чем вызвать такси, снова несколько раз перечитал его электронное письмо. Страницы помялись от того, что я постоянно их разворачивал и складывал обратно, подчеркивал какие-то места, пока летел в Берлин, каждое слово, отпечатанное на них, отпечаталось в моем сознании, и я с трудом мог представить, что яростный и язвительный Шмидт, приближающийся к бездне, помнит и по-прежнему ненавидит ту ужасную вещь, которую я когда-то сказал, а затем написал, и с годами его ненависть не уменьшилась, а его душу с прежней силой терзает вопрос, что же такое искусство и кому позволено решать,