Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская Страница 20

Линда, которая все еще неохотно разговаривает с ним после случая с кейтерингом, смотрит на него снисходительно, даже с презрением, иногда говорит тихо, стоя в дверном проеме между магазином и садом:

— Что с тобой происходит? Тебя как подменили.

Глеб отмахивается, ему и самому неловко, он старается сделать вид, что все это не всерьез. Тогда ему впервые приходит в голову, что их время с Линдой заканчивается. Что он больше не хочет показывать ей написанное, делиться личным, пускать ее в темное и неизведанное пространство текста, которое он сам только что обнаружил и был в нем одиноко, но беспредельно свободен и счастлив.

Линда не может этого не чувствовать, ее ужасно злит эта новая, затворническая жизнь. Когда она пытается вытащить его на ужин с друзьями или на выставку, Глеб просто врастает в землю: я не могу, говорит он. Пишу.

С каких пор ты писатель, спрашивает Линда. И Глеб не решается рассказать ей о том, что чувство, будто он был им всегда — где-то в другой жизни, — полностью забило его голову, как сныть.

Еще он ловит себя на том, что стал внимательнее. Не к Линде, к ее сожалению, а к миру вокруг. К событиям, словам и женщинам, которых он рассматривает теперь с интересом, с жадной мыслью: а вдруг есть другой вариант?

Случай с женщиной в баре окончательно выбил его из колеи, он пытается и не может найти объяснение всему происходящему. Он вспоминает тот вечер снова и снова, не может забыть ее лица, — как она взмахивала рукой или накручивала на палец прядь, и это не влюбленность, нет, это было именно узнавание, — и Глеб не может понять, почему это так его мучит. Вообще ведь у него плохая память на лица. Да и на имена. На разных мероприятиях люди часто подходили к нему здороваться, и он знал, что лицо знакомое, но никак не мог вспомнить имени. Или наоборот: помнил имя, но не узнавал в лицо. А еще неловкие ситуации, когда подходили двое и нужно было их представить, а он не мог — просто не помнил, как их зовут, — и выглядел невежливым идиотом.

Нет, тут другое. Мысль о том, что он проглядел что-то важное, что никак не сходилось у него в голове, чешется и зудит, и Глеб, конечно, знает, что придется с этим разобраться.

Он начинает с вопросов. Сначала — к себе. Перебирая воспоминания, он замечает странные разрывы в памяти. Он помнит себя урывками, лоскутным одеялом: первое воспоминание где-то в четыре. Московский зоопарк. Обезьянка сидит у него на плече. Помнит ли он это по-настоящему, или это воспоминание, восстановленное по фотографии? Следующее — он в первом классе, сидит за партой в третьем ряду. Опять же — точно есть такое фото, не факт, что воспоминание честное. Потом провал. Довольно долгий. А дальше сразу же пятый класс — сажали деревья во дворе школы. Он точно помнит, как втыкал в землю саженец — вишню-дичок.

Что же дальше? Довольно мутно. Глеб ловит себя на ощущении: все, что он помнит, — скорее плод его воображения, потому что каждое из воспоминаний всплывает в мозгу как украденное где-то, как сторонняя картинка с набором внешних деталей, и нет у них ни запаха, ни вкуса, ни эмоции.

Глеб фиксирует эти странности: заводит тетрадь, куда вносит людей, которых встречал и не узнавал, пытается описывать что-то, что, как ему казалось, с ним происходило, вносит вопросы к самому себе, надеясь найти ответ. Он гуглит болезни мозга: опухоли, шизофрению и Альцгеймера. Он идет к психиатру, но тот говорит, что не видит в ответах Глеба ничего особенного, разве что легкую депрессию.

Однажды, прогуливаясь вечером с Бетти по набережной Сены, он застает себя за довольно странным занятием: добрые сколько-то минут стоит и смотрит на свое отражение в воде, пытаясь разглядеть в лучах закатного солнца лицо другого, того, кто живет с обратной стороны реки. Бетти потянула его, а он вздрогнул и даже засмеялся — настолько абсурдной ему показалась собственная мысль. «Может, я сошел с ума?» — спрашивает он себя. Но ответить все еще некому.

Глеб думает о Мише. О романе. О том, может ли такое быть, что где-то есть другой Глеб Корниш, не он сам или, скажем, иная версия…

Вскоре он уже читает все, что может найти о параллельных мирах, — от фантастических рассказов до квантовых теорий. Ищет в интернете форумы, где люди обсуждают дежавю, фанфики про путешествия в прошлые жизни и истории вернувшихся. После долгих и невнятных поисков он приходит к мысли, что нужно обратиться к серьезной науке. Подняв свои связи в университетских кругах, он находит русскоговорящего ученого, живущего в Париже, специалиста по квантовой физике профессора Левина. Тот принимает Глеба у себя в квартире — в темном чулане на Монмартре, до которого едва ли дотягиваются солнечные лучи.

— Расскажите мне про многомировую интерпретацию квантовой механики, — выпаливает Глеб фразу, выученную заранее.

Левин усмехается и закуривает. В комнате повисает облако сизого дыма.

— Смотрите, — говорит Левин и начинает чертить в воздухе понятные только одному ему знаки. — Допустим, есть радиоактивный атом, он может случайным образом распасться в любой момент времени. То есть теоретически у атома есть два состояния: «распался» и «не распался». Так? Ну вот, и пусть у нас есть детектор, который фиксирует распад. Перед измерением состояния мир находится в суперпозиции обоих случаев. Так?

Глеб усиленно моргает и, кажется, даже слышит, как в его голове скрипят шестеренки.

— Согласно многомировой интерпретации, когда идет измерение (или, проще говоря, физическое взаимодействие с окружающей средой — декогеренция), происходит не выбор одного из исходов, а расщепление, или ветвление, Вселенной: в одной ветви мира атом распался (детектор сработал), а в другой — не распался (детектор молчал). Так?

Глеб молчит, как и детектор в своей версии вселенной, поэтому Левин шумно отхлебывает чай и продолжает:

— Выходит, каждый вариант становится реальным в своей собственной ветви вселенной. И если бы мы провели эксперимент с очень большим числом таких атомов, все возможные комбинации их распада и нераспада тоже происходили бы в одновременных альтернативных мирах. Понятно?

— Не очень, — признается Глеб.

Как теория вероятности допускает его, Глеба, перемещения