Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова Страница 2

оборачивалась на него, не меняя застывшего выражения глаз, щерил зубы в какой-то слюнявой улыбке. Мать старательно заслоняла ее собой, но проводник всякий раз, хлюпая широкими голенищами сапог, короткими перебежками вновь упрямо втискивался между ними, продолжая тяжело глядеть ей в затылок. Она уже начала готовиться к самому страшному, как вдруг пожилой провожатый, шедший впереди, тихим посвистом позвал к себе напарника. Тот встрепенулся, взял винтовку наизготовку и, споро хлопая голенищами, поспешил к нему, по пути, словно нечаянно, боком толкнув Анну.

Темнота быстро таяла, и в утренних серых сумерках было хорошо видно, что парень что-то шепчет, припав к уху пожилого, на что-то уговаривая. Тот не соглашался, глядя в сторону и упрямо покачивая головой. И молодчик, в сердцах ткнув прикладом землю, с волчьей тоской, напоследок оглянувшись на Анну, растворился, словно растаял, в плотном предутреннем тумане, из которого почти сразу им навстречу вынырнул старый бурят. Пожилой жестом подозвал застывших в ожидании своей участи отца с матерью к себе и, указывая на бурята, строго сказал:

— Плата за переправу через Аргунь отдельной статьей идет, уговор у меня был с вами доставить вас до этого месту…

И добавил уже мягче, покаянней:

— Уговаривайтесь без страха — довезет. Сколько нынче народу образ Божий потеряло, хуже всяких людоедов стали, а за этого ручаюсь…

И так же как парень с хлюпающими голенищами сапог, исчез в предутренней мгле, махнув на прощание рукой. Но страх от ночного перехода через тайгу, от завороженно-тяжелого взгляда молодца с винтовкой еще долго не отпускал Анну, заставляя вздрагивать от малейшего дуновения ветерка и самого слабого шороха. До того самого мгновения, когда встретилась с Гордеем глазами.

За миг до того, как обвалиться в тяжелый, глубокий сон, успела заметить большую русскую духовую печь с пристроенной к ней плитой и дивно чистые полы, крашенные охрой, с яркими по ним половиками, на которых распластался солнечный зайчик, отбрасываемый большим зеркалом в простенке окон…

* * *

— Живем, как видишь… Места незаселенные, правительство не против. Жизнь устроили, что в Забайкалье… Я с восемнадцатого года здесь… Как объявили перед строем, что царь отрекся, так у моих казаков винтовки из рук и повывалились. Вот держали их, а они сами собой упали. Как все равно обухом по темечку нас или наотмашь в зубы… Зря он это, зря… Мы ж за него и постоять не могли, раз он сам отказался… По рукам он нас… Во-о-т… Я сразу и понял — времена наступают, что и война с германцем пустяком окажется. Домой вернулся, жену с дитем в охапку да сюда. С давних пор заимка у нас здесь была на случай охоты, зимой в этих местах охотились. Так вот… все имущество перевез и скот перегнал. Граница при государе всегда была свободная — ходи не хочу. Первое время в заимке ютились, потом отстроились, работников наняли… А кто только что появился, те еще в мазанках да землянках маются. Голыми теперь люди бегут из России-матушки, да и то за счастье почитают… Что говорить, всем деньгам конец пришел, всем капиталам. Как говорится, и тяжелой копеечке, и легкому рублику…

Сидевший за столом лицом к ней крепкого вида мужчина со светлой, как у Гордея, бородой говорил с расстановкой, словно хорошо прожевывая слова перед тем, как выложить свою непростую правду малознакомому человеку.

— Есть опаска, конечно, что как мы прибежали сюда, так и за нами счеты сводить могут нагрянуть. Но, как говорится, если Бог не выдаст, то и свинья не съест. Да и мы не без кулаков, пробовали ужо.

Помолчал, отрешенно глядя перед собой, но опомнился, переменился, приподнял стаканчик, наполненный прозрачной жидкостью, и, обращаясь к отцу, с вежливоцеремонной деликатностью приглушенно произнес:

— За здравие-с!

И стаканчик, такой маленький в его руке, словно птенец, весело блеснув хрустальной искоркой, разом опрокинулся.

Все вокруг — и сидевшие за столом отец с хозяином, как без всяких объяснений поняла Анна, и солнечный яркий свет, заливший эту нарядно убранную комнату с иконой Николая Угодника в углу, скорбными глазами глядевшего прямо ей в душу, и зеркало с рядком картин по стенам, и кровать с высокими в кружевах подушками, на которой лежала Анна, так были желанны, так приятны ее глазам и сердцу, что она улыбнулась.

На ее улыбку тотчас обернулся отец, словно ему об этом шепнули, и, глядя на нее подернутыми маслянистой влагой глазами, ласково протянул:

— Аню-ю-та проснулась… Доченька… А мы тут… — широко развел в стороны руками, — сидим…

Ей казалось, что она лишь на секунду прикрыла глаза, но как очутилась в своем пропыленном платье на этих накрахмаленных кружевах, не могла припомнить. Смущенно провела рукой по голове, стараясь привести волосы в порядок, спросила только для того, чтобы подать голос, только из вежливости, не сомневаясь в ответе:

— Разве уснула?

За столом длинно заулыбались, заговорщицки переглядываясь между собой.

— Дак уж сутки как… — хозяин откинулся на спинку круто выгнутого венского стула, и та тонко скрипнула, словно предупреждая о крайней своей натуге.

— Проголодалась барышня? Милости просим к столу…

Большие пироги, маленькие пирожки, шанежки с капустой, шанежки с рыбой, калачи, горячие щи, присыпанный зеленым луком большой кусок мяса, нарезанный на ломти… Такое изобилие! Ее глаза отвыкли все это видеть даже по отдельности, а вместе, разом это и вовсе казалось невозможным. Стояла, смотрела, позабыв удивиться долгому своему сну.

— Софа! Софочка! — непривычно весело-пьяно закричал вглубь дома отец, и на его крик тотчас вошла мать, помолодевшая от по-новому высоко убранных еще не просохших волос. Шумно кинулась к Анне, обнимая и приговаривая:

— Мы волноваться принялись… Разбудить хотели, но Василий Егорович не позволил… В баню без тебя ушла… Теперь ты… Знаешь, это так славно! Так славно! Идем, провожу…

Темные бревна бани, картинная зелень огорода в низком оконце, раскалено-шипящая каменка, шелковистая на ощупь вода, в которой мыло, издававшее легко уловимый аромат подсолнуха, так славно пенилось… Она терла себя пеньковой мочалкой самозабвенно, словно хотела вместе с дорожной пылью смыть и весь пережитый ею страх, въевшийся за долгий путь от дедушкиного дома в Омске до этой баньки на чужой стороне гораздо глубже, чем дорожная пыль.

* * *

Мать помогала Павле Григорьевне по хозяйству, а отец, в первый же день набив себе черенком вил руки до набрякших кровью мозолей, так, что потребовалась перевязка, был властно выгорожен Василием Егоровичем из хозяйских дел. И всякий раз, когда отец заговаривал, что раны зажили и он готов к работе, хозяин просил его к