Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс Страница 2

Все подняли стаканы.

– Да примут ее, – отозвались они, выпив.

Гиллиган сказала всем, что ей казалось, будто Дед знал, что Господь его скоро призовет.

– Вы только подумайте, когда пошла я доставать его костюм, в каком хоронить, не могла его найти нигде, пока не закрыла дверь в спальню – там-то он на крюке и был, за несколько дней перед тем из химчистки вернули, – сказала Гиллиган. – А костюм этот, между прочим, он не надевал двадцать лет, и с чего могло б засвербеть человеку отправить костюм, который двадцать лет ненадеванный, в чистку, если Господь не подал ему знак, за плечо не тронул да не нашептал на ухо, что костюм-то пора утюжить? Потому как, раз предстоит встретиться со спасителем нашим, нельзя ж быть в мятом костюме.

После той ее байки повисла тишина, и все дедовы друзья и родня закивали. Дядя Марк повернулся ко мне и спросил, не хочу ли я произнести пару слов или рассказать что-нибудь. Я покачал головой.

– Давай, пацан. Если не можешь рассказать хоть вполовину занятную байку про одного из самых потешных людей, каких в жизни видывал, нет тебе права быть ни в этом баре, ни частью этой семьи. – Я глянул на отца, тот пожал плечами.

– Дядя Марк прав. Расскажи нам хотя бы что-то одно, что тебе о твоем дедушке памятно.

Даже не верилось, что папа так вот со мной обошелся. Я тут большинство народу знать не знал, и в бар меня допускать даже не полагалось, но выбора у меня не было.

– Ладно, – сказал я. – Эту байку Дед рассказал мне, он считал, что она смешная, и повторял он ее уйму раз. Он рассказывал, что в тот вечер, когда папа сделал маме предложение, они с мамой пошли праздновать и сидели в кабинке в баре, и мама моя ревела.

Встрял дядя Майк:

– Она вечно плаксивая была, верно, а? – Люди, знавшие маму, закивали.

Я продолжил:

– Но в тот раз она ревела, потому что была счастливая. Но тут кто-то сказал вам, ребята, ее братьям, что ее видели в баре на вашей улице, и сестра ваша ревела. Ну, вы оба рванули туда и никаких вопросов не задавали – схватили моего отца, выволокли на улицу и уже собрались отлупить, как следом выскочила мама и завопила, чтоб вы прекратили, и показала кольцо, чтоб доказать, что это она от счастья ревела, а не от беды. И тогда все вы вчетвером отправились на квартиру – разбудить Деда и поделиться с ним хорошими новостями, но он уже ушел выпивать. Поэтому, чтоб его отыскать, пришлось обойти все бары Бронкса, и, когда вы Деда нашли, он глянул на обручальное кольцо, которое папа вручил маме, покачал головой и сказал: «Такое не годится, вот как есть». И вы вместе вернулись по Конкорсу[2] в квартиру, и Дед достал бабулино обручальное кольцо еще с тех пор, когда они в Ирландии жили и были очень бедные. И папа заново сделал маме предложение перед всеми вами в кухне, и на том всё. Вот такое я помню.

Никакого смеха мне в ответ не было, потому что байка на самом деле несмешная, но сказали, что мне можно остаться. Маме пришлось показать всем кольцо, и пока она его показывала, улыбка из их с отцом свадебного альбома вновь возникла на мамином лице.

2

Сидел я как-то раз вечером у себя на кровати и смотрел на большой клен за окном. Было ветрено, и почти все листья облетели, а толстые, зверские с виду ветви тянулись во все стороны – и туда, и сюда, и мотало их и так, и сяк, а одна ветка скребла по стене моей комнаты.

Пока я был совсем малявкой, этот скребущий звук пугал меня до усрачки. И, сказать вам честно, оно и до сих пор будь здоров как страшно, однако я уже слишком взрослый, чтоб убегать в комнату к родителям и забираться к ним в постель.

Только иногда, если отец работает в ночную, я по-прежнему юркаю спать к маме. Мы слушаем эту радиопередачу, которую она любит, – Джина Шепарда[3]. Он тот самый дядька, который поет дурацкие песенки и рассказывает байки, и засыпать под него очень здорово. Обожаю его байки про то, как он был пацаном. Если выдает в самом деле классную – вроде той, где он рассказывает, как разносил газеты, мы с мамой не спим аж до половины двенадцатого, пока он не закончит, лишь бы дослушать, какая у нее там развязка. А если мама устает и выключает радио до того, как байку доскажут, она спрашивает, сплю я или как, и я прикидываюсь, что сплю, чтобы не пришлось возвращаться к себе в постель. Когда-то мне у мамы в постели удавалось спать все время, но теперь, когда я вырос, она говорит, что мне пора учиться спать самому, но я б лучше все равно спал у нее и слушал Джина Шепарда.

– Но у тебя в комнате есть свое радио. Слушай Джина Шепарда там, – говорит она мне, но никак не понимает, что куда веселее слушать вместе с ней, чтоб смеяться вместе и обсуждать всякое из рассказанного, что нам больше всего понравилось.

Такое, наверное, у меня самое любимое время с мамой, и я уверен, что и для нее это самое любимое время со мной, потому что всякий раз, когда выдается побыть вот так вместе, она меня обнимает и целует, словно я по-прежнему малявка, и зовет меня Ни́ни[4] и говорит, что обожает вот так проводить со мной время. Программа Джина Шепарда всегда начинается с песенки, которая похожа на скачки, когда лошади выходят к воротам. Призыв на старт. Как заслышу тот рожок у мамы из комнаты, а отца при этом дома нет, – это мой сигнал проскользнуть. Я как лошадь в Бельмонте – пора прочь из загона.

В лошадиных бегах я немножко разбираюсь потому, что мы живем рядом с ипподромом Бельмонт-парк, где проводятся Бельмонтские скачки, а еще потому, что отец любит «сыграть на пони». Каждый год по осени мы с братцем Томми отправляемся вместе с отцом и другими легашами, с кем он работает, на осенние сезонные скачки. На тех скачках есть большое событие, которое называется «Мальборо». Отец говорит, это наш счастливый забег, поскольку мы живем на улице Мальборо. И он прав. Всякий раз, когда идем на забег «Мальборо», мы выигрываем.