Пасмурное утро - Цилия Лачева Страница 2

Чем больше работы было у Надки, тем легче становилось у нее на душе — впервые за свое долгое девичество ей предстояло работать не ради больного деда, а ради славного парня, запавшего ей в душу.

Надка повернула трактор и повела его по мягкой дороге между нивами. Впереди из-под пышной кроны явора вился дымок, слышался плеск воды. Там находился стан механизаторов. Надка спрыгнула с трактора. Миче, ее сменщица, стирала у ручья белье. Ее стройная гибкая фигура по-кошачьи изгибалась при каждом ударе валька.

— Возвращаешься? — спросила она, повернув к Надке мокрое лицо с мелкими чертами, острым подбородком и большими лукавыми глазами. Около нее сидела повариха и крошила лук в зажатую между колен сковородку.

— Возвращаюсь, — ответила Надка и по молчанию женщин поняла, что они говорили о ней. Повариха готовила для трактористов впервые, и по ее недовольному, подозрительному лицу было видно, что пришла она на полевой стан без особой охоты. Ее возмущали эти девки в брюках, занимающиеся мужским делом и дотемна пропадающие в поле.

Они сели на траву ужинать. Глядя перед собой, Миче сказала:

— Осенью я замуж выхожу.

У Надки дрогнули ресницы — Миче была на шесть лет моложе ее.

— Выходи, почему б тебе не выйти…

Надка опустила глаза. Повариха оперлась на локоть и стала ждать, что будет дальше.

— Выхожу замуж, — настойчиво повторила Миче, словно хотела убедить в этом саму себя. — Он хотел сейчас все провернуть, да я не согласилась… Не хочу наспех, хочу сыграть настоящую свадьбу, с музыкой, угощением…

Миче легла на спину, раскинув руки, ее грудь дышала жадно и взволнованно, словно она была опьянена свадебным вином.

— Кто же жених, я его знаю? — осторожно спросила Надка.

— Придет время, узнаешь.

— А почему не сейчас?

— О таких вещах раньше времени не говорят. Вот когда дело сладится, тогда… Но ты мне подруга, так и быть, скажу. Его имя начинается на букву Р.

Надка с досадой обернулась.

— Мало ли имен начинается на Р… Что я буду сидеть и гадать?..

Миче захихикала и по-лисьи перекувырнулась на траве. Надка вдруг почувствовала, что ненавидит ее в эту минуту, на душе у нее стало невыносимо горько — она села, обхватив руками колени, и погрузилась в невеселые мысли о затянувшемся безрадостном девичестве… Одни гуляют себе вволю, не беспокоятся о том, что о них скажут. А потом вскружат голову какому-нибудь парню, а тот рад радешенек — никого не видит, кроме своей избранницы… Надка дорожит своей девичьей честью, бережет свое доброе имя — а это нелегко, когда работаешь бок о бок со столькими мужчинами… Задумчивая, с покрасневшими глазами, с облупившимся от солнца лбом, обрамленным прямыми прядями волос, она казалась старше своих лет.

Миче лежала на траве и наслаждалась смущенным, усталым лицом своей подруги. Она не могла примириться с тем, что портреты ее сменщицы — некрасивой старой девы — все время помещают в газетах, тогда как она, черноокая красавица, попала в газету только один раз, да и то ее лицо на снимке было размером с булавочную головку — тогда Надка была бригадиром и сфотографировали всю бригаду.

— Сыграем свадьбу, — повторила Миче, — и тогда я брошу трактор. Все нутро перетрясло, ни чистой воды не выпить, ни чистого хлеба не поесть…

— Какой он из себя? — спросила с любопытством повариха. Миче подняла руку, словно собиралась нарисовать портрет жениха.

— Глаза большие — вот такие. Волосы черные, и сам он черный, как ворон…

Она закусила губу, чтобы не рассмеяться, а ее рука скользила по синему небу, где клубились легкие облака.

— Он с бородой длиннющей, как… нет, не скажу, какой длиннющей… Усы у него закручены, как бараньи рога.

— Усы! Глупости! — холодно прервала ее Надка. — И что я тут зря время теряю, лучше заняться трактором! Пахать буду. Нужно, чтоб все было в порядке.

Миче села и так же холодно посмотрела на осунувшееся Надкино лицо.

— Я возвращаюсь в село… Можно завтра начать вспашку… Ты — днем, я — ночью…

— Ты иди, — ответила Надка и легко поднялась, — А я начну. И завтра целый день буду пахать.

Миче разозлилась. Ее раздражали это упорство, эта жадность к работе, эта нечеловеческая выносливость, скрытые в сухом, жилистом теле Надки. Она не любила и не понимала ее точности, расчетливости и часто со злорадством утешала себя тем, что Надка так и останется старой девой до конца своей жизни. Все ее интересы — трактор, вечно молчит, а ходит прямая, словно стянутая болтами и смазанная маслом… И что случится, если они начнут пахоту завтра — земля не убежит… Пошли бы в село… там и кино можно посмотреть и по улицам пройтись. Давно нормального лица не видела, одна повариха маячит перед глазами; вот и сейчас уставилась, как баран на новые ворота. Собирается, как положено более взрослой и опытной женщине, учить ее уму разуму.

— Раз решила обзавестись семей, посидела б дома, кое-что пошила… Моя дочь вот уже пять месяцев головы от шитья не поднимает.

— Пусть себе шьет, — сказала Миче, встала и вызывающе выгнула свое гибкое, как лоза, тело — его не могла обезобразить даже самая грубая одежда.

Надка пошла подлить масло в мотор. Мутная зеленая струйка бесшумно вытекала из воронки. Девушка подождала, пока все стечет до последней капли. Ее глаза беспокойно шарили по голому полю — она прикидывала, сколько успеет вспахать до рассвета, как лучше повести трактор, чтобы сэкономить побольше горючего. Она завинтила крышку и зашагала в поле… Земля возле речки была рыхлой, песчаной, здесь можно было пахать двумя плугами. С этой податливой, хорошей земли совсем недавно сжали вику, и теперь над ней как вздох облегчения дрожало легкое марево. Затем, после этих двадцати гектаров начиналось опаленное солнцем жнивье, здесь жали вручную. То тут, то там уныло торчали обезглавленные стебли ячменя. И вдруг по этой желтой пустыне проскакал зайчонок с прижатыми к голове ушами. Надка сокрушенно смотрела на огромное поле — его нужно было вспахать и засеять кукурузой.

Девушка вернулась к трактору, подняла с земли куртку, которую она расстелила перед тем, как сесть на траву, захватила кувшин с водой и положила в небольшой мешочек хлеба и сала. Потом она включила мотор и стала напряженно соображать, как избавить машину от лишней работы. Трактор глухо, по-старчески, охнул и пополз по мягкому коричневому половику, тянущемуся вдоль берега реки.

Да, такую землю пахать — одно удовольствие. Лемехи, заточенные от самого прикосновения к такой земле, оставляли