Отрыв - Жан-Луи Байи Страница 2

Да, что-то я и вправду разошелся. Эй, успокойся, ты… как там тебя? Амбруаз?

Я наблюдаю. Не только за листовками в почтовом ящике и таргетированной рекламой в интернете — к ним я не имею отношения. Это все мошенники, мечтающие нахлобучить стариков, продавцы, чьи чемоданы ломятся от подгузников для людей преклонных лет, — я презираю аферистов, их мерзкие предрассудки и жалкие уловки. Я наблюдаю за собой. Ищу знаки, которые подает мое тело. Со всей серьезностью отношусь к покалыванию в боку, к ломоте, явившейся просто так, без физической нагрузки (а откуда ей вдруг взяться?), к дивану, который пленит меня все сильнее и сильнее. Кроме того, хромая аргументация, труднопроизносимые слова, шамканье. А еще стыд за свой возраст (в результате простых вычислений, о которых я уже упоминал), боязнь клока волос в ухе, который вдруг вырос за одну ночь. А самое главное — потеря памяти.

Невозможно уследить за всем, поэтому я направил все свои силы на мощнейший источник беспокойства для всех, кому перевалило за пятьдесят, — на память. Я безустанно тренируюсь. Заучиваю наизусть басни Лафонтена, сложные песни, восемьсот пятьдесят слов самого длинного предложения из «В поисках утраченного времени». Бормочу их на ходу, бодро шагая, — еще одно полезное упражнение. Скорее всего, я развалюсь на части, поскольку в теле уже заложено несколько бомб замедленного действия, я это знаю, но сделаю все, чтобы память продержалась дольше всех. До настоящего момента так и было.

Думаю, здесь мнения сходятся: первое, что исчезает, — имена собственные. Я слежу за ними пристальнее, чем за всем остальным. Забыв одно из них, я запрещаю себе прибегать к простым средствам, например к интернету, и выискиваю его среди хитроумных извилин в черепной коробке, методично поджидаю, перебирая алфавит, пока не доберусь до буквы, с которой начинается беглец. Подпрыгнув от неожиданности, я делаю вид, что сдался и переключился на другие занятия. Ничего не подозревающее слово высовывает нос из-за стены, как ребенок, играющий в прятки, и тут я прыгаю на него, хватаю, тормошу и угрожаю: «Больше так не делай, засранец». Я наказываю его, произнося вслух снова и снова, пока слово не выбьется из сил и не потеряет всякое значение из-за повторов. Почуяв победу, одержанную где-то на задворках неокортекса, где зажали негодника, я ослабляю хватку, и слово сдается: я знаю, это не повторится. Я поймал его.

Мой друг Гаспар считает, что имена собственные забываются наравне с другими, разве что для обычных слов имеются синонимы, из-за чего потеря ощущается не так болезненно. Это верно. Поэтому я столь же пристально слежу за нарицательными и подвергаю их той же суровой расправе. Как-то раз я забыл слово «граммофон». Поймав его за хвост, я объяснил ему: если он исчез из нашей жизни, это еще не значит, что он сбежит из моей памяти. Пока я жив, нравится ему или нет, он будет там сидеть, как бы ему ни хотелось сигануть в забвение, что понятно для подобного предмета с печальной участью — пыльные чердаки вместо блестящего будущего. Безжалостно напомнив граммофону о его суровой реальности, я решил включить доброго полицейского и похвалить его. Ты, конечно, оригинал, «граммофон», только посмотри на себя: сколько тебя ни мучили произношением, ты сохранило обе «м» — заупрямился и выстоял. Здесь кроется твое лукавство — самостоятельность, достойная денди. Все ошибаются, когда тебя пишут, а ты веселишься своим проделкам каждый раз. За это мы тебя и любим. Больше так не делай, засранец.

Надо его растормошить.

Вот как в моем возрасте (я бы с радостью сообщил вам свой год рождения и год, в который пишу, и вы бы с легкостью посчитали) я наслаждаюсь памятью, вызывающей зависть у тех, кто намного моложе меня. Места, даты, имена собственные, цитаты великих и — лукавства ради — малоизвестных писателей — все это приходит мне на ум в мгновение ока и без усилий. Мне говорят: повезло. Я великодушно соглашаюсь списать на удачу плоды безустанной бдительности. По какой-то непонятной аналогии окружающие полагают, будто мои артерии, мышцы, воображение, аппетит, любопытство и все остальное находятся в том же чудесном состоянии, что и память двадцатилетнего юноши. Льстивое заблуждение.

Однако одно имя — то, которое я должен забыть в последнюю очередь, то, что должно сопровождать меня в предсмертной агонии, — предало меня. Мое собственное. Уверен, это временно.

Но беспокоиться есть о чем.

Снимок

Первое слово успокаивает — «снимок». Эпиналь, Эпиналь, время остановки — две минуты. Посещение заведений Пеллерена, основанных в 1797 году. Детство, наивность, свежесть и сказки про папеньку Бобра. Отличное начало, но, как и юность, очень мимолетное. Ах! Появляется медицина, чтобы подсластить нам пилюлю.

Магнитно-резонансная томография. Вот тут стоит обеспокоиться. Какие-то неосязаемые волны. Снимок казался более конкретным и материальным. Какой еще резонанс? Откуда он возьмется? Почему колокольный звон, набат невидимым эхом разносится по сельской местности, взволновав людей и животных? Где меня запрут? Что это за бесконечно отскакивающие от стен писки, явившиеся из ниоткуда? Кроме того, можно ли сравнивать эти звуковые волны, хлещущие на скорости триста сорок четыре метра в секунду, с морскими?

А вот и нет: название уже на это указывает. Волны не звуковые, а магнетические, и лично я не понимаю, что значит резонировать магнетически. Я смутно припоминаю магнит в форме подковы, который был у меня в детстве. Между двумя частями резонирует магнетизм, мечась на сумасшедшей скорости, — и я посередине этих вил. Магнетизм проходит сквозь меня, разоблачая по пути все тайны: подозрительную растущую кисту в слуховом нерве и причину, по которой я сюда пришел. Кто знает, возможно, именно в ней и кроется микроскопическая пропасть, поглотившая мое имя.

В детстве магнит меня и впечатлял, и волновал. Две силы, две прихоти. Его забавляло щекотать кончик иглы, помещенной с предельной осторожностью в стакан воды, и указывать на север. Разве существует что-нибудь более странное и абсурдное, чем эта одержимость севером? Ничего не сбивает с толку сильнее невинной иглы, подчинившейся безумному магниту. Крошка, извлеченная из набора для шитья, вдруг притягивается к краю белых медведей и эскимосов. Подобные явления — так называемые чудеса науки — меня, мальчугана, скорее беспокоили, чем притягивали, и я старался не увлекаться подобными экспериментами. Теперь я собирался нырнуть в самое сердце этой тайны, окончательно попрощавшись с милыми, наивными снимками Эпиналя.

Сначала я следовал за медсестрой в помещение с