Рассказы 31. Шёпот в ночи - Александр Сордо Страница 2

– Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.

Даня давно заметил, что все люди переходят дороги по-разному. Особенно в тот момент, когда зеленый догорает и всем понятно, что вот-вот вспыхнет красный. Тут люди характер и показывают. Он выделял несколько типов.

Первые останавливаются и никуда не спешат. Такой, например, была бабушка Ева. Она ждала спокойно, словно прибрала за пазуху саму вечность.

Вторые стремглав бросались через дорогу. Скорые, резвые. Таким был Колька – сосед дедушки и знакомый Дани.

Третьи вроде бы и ускоряются, потому что спешат, но тормозят в последний момент, уже перед самым концом пешеходного перехода. Как будто пытаются сохранить достоинство. Таким был сам Даня. Он как будто этим притормаживанием честь себе сохранить пытался, за что сам себя и корил. Мелочно это было как-то.

Четвертые заскакивают на зебру в последнюю секунду и идут неспешно уже на красный. Назло сигналящим водителям. Такой была мама Дани – Александра Львовна.

Был, конечно, и пятый тип. Самый редкий. Дед вообще не смотрел на светофоры. Он начинал переходить дорогу тогда, когда считал нужным. Словно ему всегда горел зеленый. Последние пять лет он только так и делал – после случившегося тогда он вообще перестал бояться чего-либо.

Таксист пропустил одинокого пешехода и вырулил к дедушкиной хрущевке. Остановился у нужного подъезда и прервал размышления.

Даня пытался воспроизвести номер квартиры деда, но тут же вспомнил, что за домофон тот платить отказался. Воспользовался старым методом. Просто дернул дверь на себя, отводя плечо, как будто гранату бросал. Сработало. Поднялся на четвертый этаж. В подъезде пахло кошками, жареной картошкой и гнилым луком. От картошечки слюнки текли, от остального – ком к горлу подступал.

Открыв незапертую дверь квартиры, Даня, как всегда, на секунду замер. Он любил оказываться у дедушки в гостях в том числе и ради вот этой первой секунды. Секунды, когда родной, ни с чем не сравнимый запах старой родительской квартиры вываливает на тебя ушат теплых воспоминаний.

Здесь пахло разбухшим от влаги и времени паркетом, пылью от настенного ковра из зала, черным чаем, который будто облепил ароматом все обои, табаком, редким, советским – от дедовых сигарет любимых «Астра»… Да чем тут только не пахло. Сотнями и тысячами созвучий вкусов и запахов. Уникальных созвучий, по которым любой человек без труда говорит – теперь я дома.

– Кто там? – громыхнул с кухни голос деда.

– Я, де! – Даня называл его «де» с двух лет и, даже когда вырос, решил не изменять традициями. Дед бухтел, но, кажется, ему это нравилось.

– Ну и что, там стоять будешь? Помогать иди.

Даня прошел в малюсенькую хрущевскую кухню. Здесь ничего не изменилось, конечно. Те же обои в цветочек – заляпанные чаем и течением времени; тот же гудящий древний холодильник «Зенит» – громоздкий, низенький, но надежный, швейцарцы обзавидовались бы; те же полки с небогатым выбором посуды. Настоящий музей Даниного детства.

Дед сидел в углу, между кухонным столом и окном. Он нареза́л огурец. Древний нож так сточился, что напоминал серп. В уголке рта у Льва Егоровича дымилась сигарета.

Дед заметно постарел за последние пять лет. Седина – понятно, она давно, тут дело было в деталях. Руки слегка дрожали. Раньше такого не было. Кожа дряблой совсем стала, словно потеряла эластичность и пыталась сползти со старого лица. Главное – глаза как будто поволокой подернулись. Или как там говорят? В этих глазах Даня видел, как усталый бог завалился набок на перине из голубых облаков и ожидал неминуемого.

– Что вылупился? Вон помидоры еще.

– Подарок вот. – Даня поднял перед собой подарочный пакет. – Посмотришь?

– Потом, – мотнул головой дед. – Некогда.

– Кого-то еще ждем?

– Может, и ждем! – рявкнул дед, ссыпая порубленный огурец в миску-салатницу. – Ты поможешь или болтать будешь?

Даня раньше всегда был единственным гостем в доме деда. Они с бабушкой Евой всегда его ждали. С остальными семейными не заладилось. Это у них проблемой всех поколений было. Даня с мамой тоже уже много лет не общался. На похоронах бабушки даже не поздоровались.

Последние пять лет так и вовсе – Даня видел в гостях только соседа. Деда Кольки. Наверное, он и придет. Или они.

Даня подвернул рукава рубашки и начал нарезать помидоры. Дед молчал, взявшись за следующий помидор. Столбик пепла нарастал, но деда это не волновало. У него все шорты домашние в этом пепле измазаны были.

Даня услышал за спиной шорох. Обернулся и чуть не лишился чувств.

По коридору шла босая женщина в черном балахоне.

– Что за… – Даня выронил нож и схватился за сердце.

– А! – Дед махнул женщине рукой. – Знакомься, Даниил, это Смерть. Смерть, это Даниил.

– Лева! Не называй меня Смертью! Пугаешь всех только! Я Мара.

– Да хоть Инпут. Или Ламашту. Как ни называй…

– Прекрати! Глянь, внучок твой побледнел аж.

Голос у нее был высокий, но скрипучий.

Даня ущипнул себя за подушечку указательного пальца. Со всей силы. Было больно. Потом укусил. Тоже не проснулся.

Смерть приближалась.

Лев Егорович ярко – в деталях – помнил не так много событий из жизни. Память кромсает картины прошлого, обгрызает их по краям, измазывает сажей, смешивает, как алхимик снадобья.

Но день рождения дочери он помнил очень хорошо. Первой и единственной – после сложных родов Ева не могла больше иметь детей.

Было зимнее утро. Три или четыре часа.

Ева неделю лежала на сохранении. Ходил каждый день, но вчера и сегодня работал. Не вышло приехать. Они это заранее обговорили.

И вот поступил в темноте зимней звонок – все, родила. Лев Егорович сразу же собрался в путь.

Ночью автобусы не ходили, и Лев Егорович шел к роддому пешком через парк. Скрипел снег, и мороз так звонко звенел в тишине, что закладывало уши.

Добрался до места, когда тяжелое зимнее солнце уже посеребрило кроны заснеженных сосен. Внутрь не пустили. Зато подсказали палату. Путем хитрых вычислений он понял, какие окна ему нужны.

Ждал долго. Замерз так, что онемели пальцы на ногах. Про руки и говорить не приходится – он чувствовать их перестал почти сразу. Варежки не спасали от утреннего мороза. Пытался бегать, прыгать, приседать – согревало лишь на минуту, потом холод накатывал с новой силой. Больше уставал.

Решил затаиться. Сел на скамейку, поджал под себя ноги, обхватил их руками и легонько лишь покачивался, неотрывно глядя в одну точку – на окно.

Момент, когда выглянула Ева, запомнился