Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина Страница 2

процесс посола огурцов воспринимался как нечто сакральное, к чему не допускаются простые смертные. Бабушка намывала больше десятка трехлитровых банок, ошпаривала их крутым кипятком, отчего стенки, пока кипяток до них не доходил, покрывались бархатной испариной, складывала на дно каждой дубовые листья – «для хрусту», листья смородины – «для аромату» (бабушка намеренно говорила в конце «у» – зонтики «укропу», дольки «чесноку»). Единственное, что было позволено Наташе, – эти самые укропные зонтики в огороде нарвать. Потом бабушка заталкивала тщательно вымытые огурцы в банки и варила рассол. Прикасаться к огурцам на этом этапе Наташе категорически воспрещалось. «Если ты потрогаешь их грязными руками, банка взорвется», – обещала бабушка, превращая и без того таинственный в детском воображении ритуал посола огурцов в нечто магическое и поистине жуткое.

– Ты чего не ешь? – Славик кивнул на Наташину пустую тарелку.

Аппетита не было совершенно. Перед глазами еще стояла жуткая картина сливания крови в воронку из обрубка крысиной шеи. «Как вообще можно есть после этого?»

Коллеги продолжали невозмутимо ворочать челюстями.

– Токсикоз, наверно? – сочувственно предположила Аля.

– Да, – охотно согласилась Наташа, чтобы от нее отстали, – токсикоз.

– Тогда обязательно возьми огурчик, – посоветовала Любовь Ивановна, – при токсикозе – первейшее средство! Когда я беременная была, банками их уничтожала.

Чтобы невзначай не обидеть Любовь Ивановну и ее огородное хозяйство, Наташа аккуратно отрезала себе половинку соленого огурца. Чуть смявшись под ножом, он брызнул бесцветным соком.

– Как закончим, можете с чистой совестью уходить на покой. – Георгий Алексеевич, смакуя, пил крепчайший кофе, сваренный в турке. – Думаю, еще три-четыре эксперимента, и статистика будет набрана.

В Наташиной голове мигом включился калькулятор страшного суда: четыре эксперимента, допустим, по двадцать пять, итого – сто! Сто крысиных жизней. Сто леденящих кровь звуков «хрясь».

– Никто лучше вас не справляется с животными, – хвалил Любовь Ивановну Георгий Алексеевич, – никак нам без вас. Выкормить их, вырастить, подготовить – кому еще я это доверю?

– Хорошо тебе, – вздохнула, глядя на Наташу, Аля, – ты в декрет уходишь. А нам тут пахать…

– Я тебе давно говорю, Аля, – довольно рассмеялся Георгий Алексеевич, – рожай! Сама сидишь статьи гонишь.

– Кандидатскую надо добить, – на похвалу начальства Аля скромно опустила глаза в тарелку, – а там и в декрет можно…

– Некоторые у нас все успевают, – Георгий Алексеевич ехидно сверкнул глазами в сторону Наташи, – и биохимия, и демография.

– А нам иначе нельзя, – поддакнула Аля, – современная женщина и швец, и жнец, и на дуде игрец. Нам и карьеру надо, и семью, и хобби какое-нибудь хайповое, и выглядеть на миллион. Think smart, look amazing[4]. Поколение TESLA, слышали такое?

– Вы смотрите, – подала голос Любовь Ивановна, – всего не успеть, обязательно где-нибудь трещинка появится.

– А то и дыра, – подхватил Славик, жуя.

Дверь скрипнула, вошел аспирант Демьян, высокий, зеленоглазый, в пуловере в обтяжку, со стильным кашне.

– Извините, задержался, помогать пришел.

– Картоху есть у нас и без тебя отлично получается, – заявил Славик. – Ты прям как в известной песенке.

– Садись, ложку бери, – проворчала Любовь Ивановна. – В наше время аспиранта можно было найти если не в лаборатории, то точно в читальном зале.

– Лучше поздно, чем никогда, – с беззлобной улыбкой подвел черту Георгий Алексеевич.

Уборка после забоя – самая неприятная часть работы. Снять со стола окровавленные газеты, сложить тушки в черные шелестящие мешки, перемыть посуду – толстые пробирки, воронки, стеклышки и склянки плавают в выцветшем пластмассовом ведре возле раковины. Вода в этом ведре алая. Лаборантки нет, проработавшая на этой должности двадцать лет старушка недавно уволилась по состоянию здоровья. Посуду моют студенты, аспиранты, даже старшие научные сотрудники не брезгуют – не нашел чистой колбы, а эксперимент ставить надо – делать нечего: засучил рукава и вперед.

Наташа выбирает из ведра пробирки, ополаскивает под гудящим краном водой с резким запахом металла, перекладывает в другое пластмассовое ведро – на следующем этапе посуде предстоит ополаскивание водой из дистиллятора.

Алая вода из первого ведра, если ее вылить сюда же, в раковину, будет стоять в ней несколько часов, источая душный сладковатый запах крови – неисправен слив. Наташа несет ведро до туалета, наклоняет над унитазом и вдруг замечает: по поверхности, точно маленький кораблик, точно белый лепесток по течению Ганга, плывет отрезанное крысиное ушко. Обычно они остаются на голове, но иногда запрокидываются, и гильотина может отрезать кусочек, а случится – целое. Порой под нож попадают передние лапки.

Наташа зачем-то медлит, не выливает. Ушко, покачиваясь, дрейфует по поверхности красной жижи. Наташа чувствует, как в ней поднимается тошнота, она остро сожалеет о съеденной половинке соленого огурца, будто начавшей отчаянно карабкаться по пищеводу наверх. Наташа встряхивает головой, переводит взгляд на казенную побелку стены, пытается дышать глубже, сглатывает несколько раз… Огурчик рвется к свободе. Кто кого? Тошнота – метафора отрицания, неприятия, отторжения. Наташа втягивает носом воздух. Это вполне нормально – отрицать смерть. Испытывать отвращение к упоминаниям о ней. Упоминаниям, раскачивающим успокоительную веру, что смерть будет «когда-нибудь», «нескоро» и будто даже не с тобой, – веру в сиюминутное бессмертие. Смерть будет.

Буддийские монахи неукоснительно соблюдают правило: не убивай живое. Ни звенящего за шторой комара, ни муравья, копошащегося в сухой листве. Ни червя, выползшего на асфальт после дождя. Ни муху, перебирающую лапками по немытой тарелке. Ни паучка, бегущего по кафелю. Убивая живое, ты впускаешь в себя смерть. Так считают буддисты.

Наташа не убила ни одной крысы. Но смерть все равно входит в нее: через уши, через ноздри, через глаза…

Ребенок у Наташи в животе несколько раз поворачивается и замирает – точно прислушивается к ее мыслям.

Наташа быстро выливает ведро и нажимает кнопку слива.

– До вечера! – Муж отпечатал на Наташиной щеке утренний поцелуй. – Делать будет нечего, занеси обед. Не настаиваю, понимаю, тебе некогда, диссертацию докручивать надо.

– Гулять мне полезно.

– Сегодня ветрено. Оденься потеплее и обязательно возьми зонт.

В моменты, когда Егор проявлял преувеличенную заботу в связи с ее положением, Наташа ощущала себя контейнером со сверхценным содержимым.

Такое себе ощущение. Неуютное. Наташа не могла припомнить, чтобы раньше, пока она ходила «пустой», муж хоть раз поинтересовался, ела ли она, тепло ей или холодно, не понести ли пакет…

– Ну давай, помогай маме писать работу, – ласково напутствовал Егор выпуклый живот, легонько похлопав его ладонью, – будущий биолог! Не всякому до рождения выпадает готовиться к защите кандидатской…

Наташа внутренне скривилась. Чего-чего, а вот быть биологом она своему сыну точно не желает. Она вообще никому этого не желает. Разве только врагам.

Закрыв за мужем дверь, Наташа направилась в комнату. Постояла у стола, глядя на кипящую под