В родном доме - Гарай Рахим Страница 18

себе ещё не ясное и не совсем понятное стремление бороться с чем-то, нападать на что-то, вырваться поближе к чему-то светлому, радужному… Гумер обругал и Лену, и свою жену, и того отвратительного мужичка – Маленькую Голову, поспешно уехавшего из санатория; заодно обругал глупую луну на небе, растущий вдоль дорожки инжир, вообще, весь этот дурацкий мир. И только Фалину он не тронул. Ему хотелось быстрее прийти в палату, закрыться одеялом и думать, думать о Фалине.

Он так и сделал.

Он не стал зажигать свет в палате, хотя жил один и никому не мог помешать. Быстро разделся, постелил постель, уронил подушку и ненароком наступил на неё, чертыхнулся, вколотил её в изголовье кровати и лёг. Он уже понемногу начал успокаиваться, неприятная суета застолья отдалялась от него, и вскоре в его душе снова осталась одна лишь Фалина…

…Что же случилось после того, как возле чёрных бань он задержал и передал Фалину тому самоуверенному десятикласснику? Да-да, девушка тогда дважды позвала Гумера «миленьким» и смотрела на него широко открытыми, молящими глазами, в которых загадочно отражался лунный свет.

После этого…

Вот ведь как получилось! На следующий день среди учеников поползли слухи: «А вчера Гумер держал Фалину около чёрных бань на пустыре!.. Хи-хи!.. Оказывается, Гумер влюблён в Фалину!»

Гумеру было очень стыдно. Он ещё не знал всего значения слова «влюбился», ему было стыдно даже слышать это «позорное», по его мнению, слово. Да, подростки его возраста считали влюблённость чем-то постыдным, недостойным их внимания, чуть ли не срамом. Они предпочитали открыто третировать и презирать девчонок. Видя в этом своего рода признак мужественности, что ли… Если какой-то парнишка влюбится, он обязательно будет стыдиться этого непривычного, нового чувства, сделает всё, чтобы о нём не узнали другие.

А тут Гумера без всякой причины, совершенно несправедливо объявили влюблённым! Юноша рвал и метал. Он не на шутку рассердился на Фалину, считая её виноватой в распространении слухов, порочащих его достоинство.

Положим, стыд в себе он переборет, слухи дойдут до ушей директора и учителей? Если его высмеют прилюдно, на общешкольной линейке или на общем родительском собрании? Что тогда делать? Может, всё обойдётся как-нибудь?

Не обошлось. Не сбылись надежды на благоприятный исход, напротив, оправдались опасения.

Сначала его опозорила классная руководительница – сердитая, грубая деревенская баба, не имевшая ни малейшего понятия о педагогическом такте. Ещё в дверях класса она заорала:

– Может, ты ещё и жениться надумал, а? Приспичило, небось? Мы стараемся, чтобы твоя энергия на учёбу, на благое дело пошла. А ты свою энергию на девчонок расходуешь?..

Девчонки, естественно, захихикали, мальчики, поняв, что дело принимает серьёзный оборот, опустили голову и усиленно засопели носами.

Гумер не встал, а напротив, обхватил ладонями лицо и уткнулся в парту. А на первой парте сидела, не шелохнувшись, чуть не плача, Фалина с красным от стыда лицом.

Видя, что Гумер не послушал её и не встал, классная ещё более рассвирепела:

– Ага! Стыдно тебе? Надо было там, возле бань, стыдиться, когда обнимал Фалину, истекая слюной!..

И тут Гумер вдруг подумал: «Может рассказать всю правду, что было на самом деле? Рассказать – всё тут! В таком случае он может оправдаться и остаться почти чистеньким, а весь гнев «классной» обрушится на Фалину».

Однако беспардонная грубость, бестактность «классной» настолько уязвили Гумера, что его злость на Фалину почти улетучилась. Зато поднялась злость на «классную даму», эту мужланку-истеричку, на хихикающих одноклассников, на школу с её идиотским порядками, вообще, на всю учёбу. Словом, желание оправдаться пропало так же внезапно, как и появилось. К тому же это стало бы, с одной стороны, косвенным доказательством его слабости, а с другой, унизило бы, растоптало бы девичье достоинство ни в чём не повинной Фалины.

– Мы этот вопиющий проступок не можем оставить безнаказанным, – распалялась дальше классная фурия, – Фалина, завтра же принесёшь собственноручно написанное объяснение случившегося, а мы обсудим происшествие на педсовете. В истории школы такого позорного пятна ещё не было…

Фалина растерялась, съёжилась и тихо сказала:

– Я ни в чём не виновата.

Ясно было как день, что слухи распространили «подружки» Фалины, те две квартирантки, девчонки из соседнего села, которых поселила у себя её тётя.

По пути из школы домой Гумер подкараулил двух любопытных подружек и отхлестал их по щекам, пригрозив: «Если пожалуетесь на меня в школе, убью обеих, подкараулю в лесопосадке, когда в своё село пойдёте, и зарежу косой!» Насмерть перепуганные девицы заверещали: «Ой-ой-ой!.. Не скажем никому! Клянёмся! Только не убивай нас!»

Фалина объяснительной не написала, и её вызвали к директору школы. Фалина стояла на своём: «Я ни в чём не виновата».

Фалина…

…Так они начали защищать, выгораживать друг друга, хотя делали это скорее всего неосознанно, интуитивно, а о нежных чувствах между ними тогда вообще ещё говорить не приходилось. И всё же определённо можно сказать, что первая искорка нежных чувств к Фалине зажглась в душе Гумера в результате этого неприятного инцидента. Случай этот в школе вскоре был благополучно забыт, но с тех пор юноша стал ощущать в себе какую-то мягкость, а может, и нежность по отношению к Фалине. Осторожно, стараясь не выдавать себя, он стал искать глазами профиль Фалины, ловил её взгляды, ощущая в душе своей смутное томление. Осторожность его исходила вовсе не из-за боязни школьных порядков, а от застенчивости, юношеской конфузливости, стыдливости перед непонятным новым чувством.

Однажды произошёл случай, перевернувший душу Гумера. Было это в конце второй учебной четверти, в буранный декабрьский день.

За окном бесновалась метель, а в классе было тепло и тихо. На переменах Гумер не бегал по коридорам как угорелый, не дёргал девчат за косички, а читал очередную книжку: он уже тогда пристрастился к чтению. В тот день во время большой перемены он также читал книгу, сев подальше от шума и суеты за самую последнюю парту. Подняв голову, он вдруг заметил, что Фалина, облокотившись о подоконник, пристально смотрит на него. Щёки её порозовели, а глаза, не отрываясь, разглядывали Гумера. Вот их взгляды пересеклись, и сердце Гумера вдруг ёкнуло, ухнуло, а потом как-то сладко забилось. Они долго смотрели друг на друга. Гумер ласкал глазами волосы, лицо Фалины, дотрагивался до её губ, щёк, ресниц, бровей… Фалина смотрела на Гумера примерно так же, потому что он с удовольствием чувствовал её ласковые взгляды на своих щеках, губах, волосах…

Это было молчаливым объяснением, наивысшей формой объяснения в любви, великим, божественным, талантливым проявлением любви.

С каждым днём таких взглядов становилось всё