Рожденные на улице Мопра - Евгений Васильевич Шишкин Страница 154

Он видел, как в темноте сияют сумасбродным слезным блеском ее глаза. А когда в небе вновь вспыхнула луна, столкнув с себя тушу облака, Алексей увидел ее открытое лицо, светлые родинки, трещинки на губах, даже черный пушок над розово-молочными разгоряченными и блестевшими от поцелуев губами.

— Я, — пролепетал он, — старше тебя, Гулия. Ты очень молода. Пройдет время и ты, Гулия…

Она порывисто вскочила. Черная тень опалила береговые камни и гальку — Гулия газелью кинулась на тропу в горы.

— Постой! Я провожу! — крикнул он.

Но он не догнал ее, не поймал, он и не хотел ее ловить.

В эту ночь Алексей, оставшись на берегу, почти не спал. Он казнил себя за непонимание и холодность, за трусость и предательство; он изводил себя худыми словами. Эта девушка обожгла его светлой чистой нежностью, сокровенным признанием, а он, сухарь, старый пень, которому едва за сорок, отверг, предал, надругался над ней, самой красивой, самой трепетной девушкой в мире. Потом Алексей кого-то молил, что все так вышло. Любовь — есть истина! Страсть — все же жертва… А сердце уже изнывало от желания новой встречи с Гулией и близкого жуткого счастья.

Гулия появилась на берегу через день. Так же близился вечер. Алексей сидел у костра, глядел на заходящее солнце. Он, конечно, каждую минуту ждал Гулию, ловил любой шорох со стороны горной тропки.

— Ты обиделась на меня? — спросил он.

— Нет.

— Ты уже любила кого-то?

— Нет.

— Ты не будешь ни о чем жалеть?

— Нет.

Они опять сидели у костра. Возможно, ждали, когда солнце утонет в море, и тень с гор накроет их счастьем любви и жертвой страсти… Алексей обнял Гулию. Она прижалась к нему. Но сегодня в ней не было прежнего огня. Страсть и волнение не разгорались: то ли она была сегодня другой, то ли над морем не зажглась пока соблазнительным светом полная луна.

Алексей огладил свои усы и бороду и потянулся, чтобы поцеловать Гулию. Тут грянул выстрел. Выстрел грянул так неожиданно, так оглушительно, так близко, что Алексей съежился и притиснул к себе Гулию.

На берегу у скалы стояли двое усатых мужчин в тюбетейках, в руках — ружья.

— Зачем вы пришли? — вскричала Гулия, шарахнулась навстречу.

— Молчи, глупая! — прикрикнул на нее старший из мужчин.

Другой, что был моложе, оттолкнул Гулию, чтоб не заслоняла путь к Алексею.

— Я ее отец, — сказал старший. — Вот где вы прятались… — Отец Гулии говорил глухим голосом с южным акцентом. — Ты развратник… Мы будем тебя судить. Наш род будет тебя судить. Гулия уже сосватана…

— У меня с ней ничего не было! — промолвил Алексей.

Вперед выступил брат Гулии.

— Нам сказали, она бегает к тебе уже месяц.

— Она смотрела, как я работаю…

— Мы видели, как ты с ней работаешь! — выкрикнул брат Гулии и угрозливо поднял на Алексея ружье.

Отец Гулии был более рассудителен:

— Говорят, ты известный художник… Уже не молодой человек. У тебя есть дети?

— Да… Я клянусь вам, что с Гулией у нас…

Вдруг сверху, со скалы раздался резкий, взвинченный, неуступчивый голос:

— Не троньте его! Если тронете, я брошусь!

Пока отец и брат вели допрос Алексея, Гулия пробралась наверх по тропе, выскочила на скалу.

— Вот дура! — прошипел брат.

— Мы его не тронем, дочка! — примирительно прокричал отец.

— Тогда уходите! — истерично выпалила Гулия.

Отец махнул ей рукой:

— Мы уходим. Спускайся!

— Безмозглая дура! — шикнул брат и демонстративно забросил на плечо ружье. — В клетку ее надо посадить.

— Посадим, — тихо согласился отец. — Сейчас ее не надо травить. Сейчас она больная…

— Из-за этого бородатого мазуна? — презрительно посмотрел на Алексея брат.

— Из-за этого, — склонив голову, подтвердил отец. Потом поднял голову к Гулии: — Мы уходим, дочка! Всё! Кончено! — Он обернулся к Алексею, сказал спокойно, твердо: — Даем тебе день. Через день духу твоего здесь быть не должно. Если останешься — тебе не жить… Она сосватана…

— Отец не шутит, — прибавил брат Гулии. — Моли своего бога, что не успел нагрешить.

Они направились к горной тропе. Алексей остался на берегу, он смотрел на Гулию. Заходящее солнце обливало красным светом скалу, обливало красным мучительным светом девушку, которую он безмерно любил и ради которой был готов сам шагнуть со скалы в пропасть.

— Постойте! — выкрикнул Алексей, догоняя грозных пришельцев. — Я могу с ней проститься?

— Прощайся, — ухмыльнулся брат. — Вон она стоит.

Они стали подниматься по тропе.

Алексей шепотом выкрикивал Гулии:

— Гулия! Мы еще увидимся! Жди меня! Я обязательно найду тебя! — Тут голос у Алексея прорезался, прорвался криком, отразился эхом: — Ничего не бойся, Гулия! Истина — есть любовь! Помни об этом!

— Я буду помнить! Всегда! Я люблю вас!

Она стояла на величественной скале. Заходящее солнце обливало ее красным горячечным светом. Эхо разносило по горным окрестностям ее признание.

На другой день Алексей Ворончихин, глотая слезы, уходил из села Малма. Он простился с бабушкой Ирмой, обнял старуху и ничего не смог выговорить.

— Еще, Лексей, приедешь малевать картины? Очень уж мне понравилась про рыбака, который жену обманывает…

— Приеду, — охрипше шепнул Алексей.

Он вышел из села Малма на трассу. Пешком направился по обочине дороги до портового и железнодорожного узла — города Туапсе.

XVI

В нем все время звучала тихая, едва уловимая музыка, — эту музыку сплетал слабый и печальный звук прибоя, шум ветра, который путался в кустах на склоне гор, дыхание Гулии, которое он слышал, когда она сидела с ним рядом, шорох ее волос, отдаленное эхо, которое приносил лунный свет по дорожке моря к подножию скалы… эхо голоса Гулии.

Эта музыка жила в нем, не остывая и не кончаясь ни днем ни ночью. Ночью эта музыка снилась ему, словно кто-то играл на многоголосой арфе, где струны — плеск моря, поток лунного света, шелест ветра, треск сучьев в костре, испепеляющий слезный голос Гулии: «Я знаю, что такое любовь… Я люблю вас…»

Эта музыка звучала у него в ушах, когда он пешим странником, с клюкой и узелком на плече брел вдоль железнодорожного полотна от Краснодара до Ростова-на-Дону, когда ехал в кузове тряского бортового «МАЗа» в сторону Астрахани, когда плыл по Волге на огромном, едва вписывающемся в створы каналов сухогрузе, когда с рыболовецкой артелью вел отлов рыбы под Саратовом, когда подрабатывал грузчиком на Тольяттинском мелькомбинате, чтоб получить копейку на хлеб насущный, и ходил весь белый, с белой, обсыпанной в муке бородой…

Мелодия любимой Гулии не кончалась.

Эта музыка поила