Собрание сочинений в десяти томах. Том 4 - Юзеф Игнаций Крашевский Страница 144

— Вы знаете о наших хлопотах? — произнесла тихо графиня со слезливым взглядом.

— Не знаю. Слышал что-то, но никто не мог объяснить мне обстоятельно, а вранья много.

— Муж мой, кажется, потерял очень много через свою неосторожность.

— Так это правда?

— Увы, правда! И потеря эта может повлечь за собой и другие, весьма значительные.

Ротмистр подумал в эту минуту о своих тридцати тысячах, струхнул: не повлекло бы и их; он несколько остыл. Графиня, кажется, не знала об этих деньгах, потому что, хотя Смолинский и упоминал о них, она не обратила внимания. Наступило опять молчание.

— Кто знает, может быть, на время я принуждена буду уехать из Дендерова. Эта мысль, — прибавила она с театральным жаром, — мысль эта мучит меня больше всего…

— Могу льстить себя надеждою, — отозвался по-солдатски ротмистр.

Она только взглянула на пана Повалу, и красноречивый вздох окончил, чего не договорил язык.

— Кто знает, — прибавила она, — может быть, уже не скоро увидимся.

Это был очевидный вызов на чувствительное прощание. Ротмистр, почтенный человек, хотя умел любить только по-военному и первый раз впутался в роман подобного рода, почувствовал какое-то совершенно новое для него волнение; он искал слов для выражения своих чувствований и найти их не мог, и, что еще хуже, не знал, следовало ли быть смелым или только расчувствоваться и как кончить, чтобы это было прилично хорошему тону.

— Поверьте мне, — произнес он наконец, собравшись с духом, — что я страдаю при этом больше; но этого не может быть, этого не может быть, вы не уедете.

— Это будет зависеть от него, он решит это.

Он, как всегда, был муж; дамы весьма деликатны и иначе, как местоимением, не вспоминают о муже в присутствии обожателя.

Они шли к дому, но тихонько, так, нога за ногу. Графиня была так меланхолически взволнована и так ослаблена чувством, что беспрестанно хватала руку ротмистра, чтобы опереться на нее; наконец на первой скамье скорее упала, чем села, под бременем чувства. Скамью эту окружала тенистая беседка. Затруднительность положения ротмистра увеличивалась с каждым шагом; он решительно не знал, что ему делать, как утешать, как высказать свои ощущения. Французские романы и военные воспоминания приходили ему в голову и сбивали его с толку; он положился наконец на произвол судьбы.

— Это настоящее безумие! — шептала потихоньку графиня. — В моих летах такая преступная любовь, такая страстная и такая безнадежная.

(Ротмистр, — взывал французский роман, — пали страстным ответом).

— Всегда есть надежда, — произнес ротмистр, послушный вдохновению, прижимая к губам ее руку.

(Так советовали воспоминания).

— Какая надежда? — спросила неосторожно графиня.

(Роман шепнул):

— Неописанная, невыразимая, но есть.

(Воспоминания присоветовали подвинуться и выразительно, с жаром, пожать руку).

— Для преступных! — воскликнула графиня.

— Преступление только с моей стороны, — говорил роман устами ротмистра.

— Нет, нет! Я стократ больше виновата! Превосходнейший из мужей… Обманываю превосходнейшего мужа; но есть страсти непобедимые… и именно такова моя. Передо мною только пропасть, и я лечу в пропасть; если б хоть взаимность была мне наградой.

Все это объяснение было так выразительно, что кто-нибудь другой на месте наивного ротмистра, отуманенного недавним чтением старых романов, не нуждался бы в комментариях; но наш Повала впал в чистую сентиментальность и отделался только восклицанием:

— Сударыня, так вы сомневаетесь в моем чувстве! Если так-должен ли я поклясться, чем я должен доказать… ах!

Говоря это, он, в подражание героям старых французских романов, кинулся глупейшим образом на колени и, сложив руки к торжественной клятве, уже собирался произнести ее, как в дверях тенистой беседки явился муж, граф Сигизмунд-Август Дендера.

— Браво, ротмистр! — сказал он с ударением. — Браво! Благодарю тебя, что ты так хорошо утешаешь жену; продолжайте старую комедию, я не мешаю.

Когда графиня, крикнув, лишилась чувств, он подошел к ротмистру и прибавил:

— Беги за водой, приводи ее в чувство, это твое дело, и потом приходите пить чай, я велел уже подавать.

И с улыбкой Мефистофеля неожиданный свидетель исчез, как явился, незаметно, тихонько, скромно.

Как явился граф, нетрудно объяснить. Торопился он домой для того, чтоб вытащить из Сломник то, что можно вытащить, и ему самому только возможными средствами поддержать кредит и общественное мнение. Он был на пригорке, возвышавшемся над окрестностью, когда ротмистр подъезжал к господскому дому; он велел придержать лошадей, решившись сделать сюрприз жене и ротмистру, и через минуту после поклонника шмыгнул той же самой калиткой в сад. Остальное мы уже знаем. Муж слышал весь разговор, даже и известный эпитет: «превосходнейший из мужей», который рассмешил его. Кто же из жен, которые изменяют, не честит мужа этим чувствительным эпитетом? Сколько раз даже ангелом, называется муж перед обожателем именно в такую минуту, когда все доказывает, что не мешало бы любить другого? О, неразгаданное сердце человеческое, о, мы слабые, бедные существа!

Положение ротмистра и графини было выше всякого описания… Первый, сбитый с толку хладнокровием мужа, опять не знал, что начать; другая, лишившись чувств для вида, обдумывала, что должно ей делать. Отлично разыгрываемая комедия в продолжение целой жизни лопнула на этой мелодраматической сцене. Графиня колебалась, уехать ли ей сейчас к матери, просить ли извинения у мужа или держать себя смело и решительно и нахальными упреками отвечать на выговоры? Ротмистр в простоте сердца приводил в чувство графиню, тогда как сам нуждался в помощи, потому что был словно помешанный. Едва стала она открывать глаза, как граф, сделавший несколько шагов, воротился опять к ним.

— Любезная графиня, — сказал он, — вы слишком опытны, чтобы лишаться чувств из-за такой безделицы; главное, не следует делать из этого истории и обращать на себя внимание людей. Прошу вас идти со мной, и ты, ротмистр, пойдешь с нами.

Повала молчал, кусая усы и губы; он ждал вызова, упреков, дуэли, может быть, смерти и истории, в которых он был бы в своей тарелке; но никогда не ожидал он такого презрительного хладнокровия, такого хладнокровного равнодушия. Ни один французский роман не приходил ему на помощь в этом странном положении, потому что новых он не читал, а в старых сцены эти обыкновенно разыгрывались иначе.

— Люди видели тебя, когда ты входил, — шепнул ему граф, — ты честный человек, не делай же, прошу тебя, историй, иди с нами, а об остальном поговорим после.

Сказав это, он подал руку графине и, скорее, таща ее, чем идя с ней, направился к дому.

— Ротмистр, — говорил он, — прошу тебя на время