Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов Страница 14

– Ждать придётся, – сказал он, шмыгнув носом. – Она долго будет кругами ходить, она – осторожная. А может, и вообще не придёт. У неё жор бывает два раза в год: по осени, перед холодами, – и по весне, когда мечет икру. А зимой она мало ест. Но эта – придёт, мы знаем.

Тогда Авраамий отошёл в сторону, поворотился на восход и стал творить молитвы, не шевеля губами, это у него давно уже выходило само собой. Даже если размышлял о сугубо мирских делах, какая-то часть разума всё равно молилась, совлекаясь в единое целое с душой.

И время для него текло не само по себе, а через молитвенное усилие; иногда неслось вскачь, иногда останавливалось. Всё внешнее постигалось через внутреннее. Снаружи являлись знаки – изнутри приходило их верное толкование.

Потом оба рыбака заговорили меж собой негромко, но оживлённо, Авраамий повернулся – и увидал, что леса в руках Мазая натянута, теперь он держал её обеими руками. Чекулай встал рядом и тоже схватился за лесу.

Они, конечно, не поймают никакого Йолса, подумал Авраамий. Если бы можно было уловить чёрта на простой рыбацкий крючок – давно бы уловили и уничтожили. Но увы, чёрта поймать нельзя, только отогнать, да и то на время – он неуловим, неуничтожим и неутомим, и он всегда возвращается.

Однако верно и другое: ни в коем случае не следует оставлять попыток уловить чёрта. Пусть знает, что отовсюду ему грозят крючья, ловушки, силки и сети расставлены; пусть боится…

Авраамий не успел додумать мысль, как оба щукаря одновременно дрогнули. Леса пошла в прорубь и потянула обоих, ноги их заскользили. Ослабили её, и ещё аршина три или четыре ушло под ледяной обрез, потом её снова осторожно натянули.

Авраамий приблизился, желая подмогнуть, но по напряжению лиц и тел рыбаков понял, что лучше не лезть – вместо помощи, наоборот, выйдет вред, можно поломать всё дело.

Леса – витая, льняная или конопляная, – в длине была достаточна; её запас, скрученный в моток, лежал на льду за спинами щукарей; они то стравливали её, то натягивали. Тут и Авраамию, далёкому от рыбацкой сноровки, стало ясно, что добыча взяла наживку, проглотила крючок и теперь главное было – чтоб не сорвалась, а, наоборот, надёжнее насадилась на острое железо.

В очередной раз натянули – и вдруг упали животами на лёд, вцепились в лесу в четыре руки – и потащило обоих в прорубь. Закричали.

Авраамий кинулся, прыгнул обоим на спины, свободной левой рукой схватил щукаря за пояс сзади, не знал кого – оба были одинаковы.

Не понял, что дальше случилось, – видно, леса всё же оборвалась. Втроём, кучей, лежали мокрые у края проруби, друг на друге – а из-подо льда ударило.

Авраамий сначала ничего не видел – лежал, вцепившись правой рукой в свой посох, а левой в кожаный пояс щукаря, лицом в его спину, крепко пахнущую кислой овчиной.

Сверху, как бы с неба, упал град ледяных обломков. Щукари заорали и покатились в сторону, увлекая и Авраамия, – сильные оба, да кроме силы ещё и сноровистые.

Длинное чёрное тело взметнулось над прорубью, как будто из преисподней, и рухнуло – весь лёд вокруг пошёл медленными волнами; животом и грудью Авраамий ощутил колебательное движение под собой.

Совсем рядом, подать рукой, разинулась пасть, усаженная кривыми зубами, торчавшими туда и сюда, – такая, что могла бы проглотить весь мир; по крайней мере, так сначала показалось.

С криками ужаса все трое поползли ещё дальше, но вдруг стало тихо.

Вскочили сначала щукари, а потом и Авраамий.

“Неужто чёрта взяли?” – подумал.

Посох, однако, из руки не выпустил – никогда не разожмёт пальцев, пусть хоть сто чертей выскочат, хоть откуда.

Рядом с прорубью лежала на льду щука, сначала вроде решил – размером с дом.

Оба рыбака уже выхватили с поясов ножи.

Жуткая тварина лежала недвижно, но едва шагнули к ней – заколотилась длинным телом. Чудно было видеть. Зверь наземный, крытый шкурой, – тур, медведь или вепрь, – если он в ярости, ревёт, дышит, сопит, а эта – молчала, но сгибалась и крутила хребтом так, что немыслимо было подойти даже на пять шагов.

И непонятно, что с ней делать. Всего тела, от хвоста, выходило шагов восемь или девять, голова же – размером с четыре лошадиных головы, а если разевала пасть – туда человеку можно было просто пешком зайти.

И так она моталась по льду, изгибая сочленения, обмотанная тиной, обросшая болотными мхами, облепленная кусками льда, чёрная, брюхо – светлее, острый хребет – темнее, так бешено прыгала, что Авраамий поверил: это и есть Йолс, вселившийся в злое и сильное тело большой, очень большой щуки.

Щукари-меряне чуть остыли и успокоились. Да и Авраамий тоже.

– Йолс! – крикнул Мазай, подскочил с ножом к рыбине, но тут храбрость его покинула так же быстро, как и обуяла, и смельчак отпрыгнул, так и не достав лезвием до покатого бока. И выругался громко, но Авраамий, хоть и знал их язык, колму, но не всю, ругню не понимал, не разбирал.

Он высоко поднял жезл и в полный размах осенил крестом густой ледяной воздух меж собой и страшной рыбиной:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Рванул к чудовищу, к его голове, и ударил что было сил. Хорошо вложился, от плеча через локоть, а бил нижним концом – навершие поберёг.

Но святой жезл Иоаннов не помог, рыбина всё так же колотилась об лёд со всей дури. “Трижды надо”, – сообразил Авраамий, и снова выкрикнул те же слова, и снова ударил. А когда начал в третий раз – рыбина извернулась вся с такой быстротой, на какую люди не способны, а только звери и водяные гады, и зубы щёлкнули, и увидел на миг Авраамий глаза чудища, и сердце прыгнуло, потому что взгляд пустых жёлтых глаз был направлен в сторону.

Она его ударила, но на него не смотрела, вот что страшно показалось.

Жезл отлетел далеко.

Авраамий глянул – варежки на руке как не бывало, правая ладонь в крови, и двух нижних перстов на ней нет.

А сзади подскочили, ухватили под плечи и стали оттаскивать, оставляя кровавую дорожку; шагов на двадцать отволокли и посадили в снег.

Авраамий осмотрел руку, подняв её, – и юшка потекла вниз по запястью, под рукав, до локтя, мокро стало руке, тепло и гадко, как будто обоссался.

Чекулай убежал,