СОЛИС - Паола Мендоса Страница 12

как папа протягивал мне тебя, такую тёплую и скользкую из моего лона. Сначала ты не плакала. Ты была слишком занята — оглядывала комнату, рассматривала наши заплаканные лица. Ты поджала губы и смотрела на нас так долго, что твой крошечный лобик сморщился, как будто ты спрашивала: "Вы к этому готовы?" И тут ты издаёшь самый резкий, пронзительный вопль. Это был не крик страха или печали. Ты будто призывала всех нас к действию. Как будто ты призывала все души прошлого, настоящего и будущего, требуя их внимания. Акушерка вздрогнула. Даже папа немного сконфузился.

Вали, в тот самый момент я поняла, что моя жизнь изменилась навсегда вместе с окружающим миром.

Папа раньше обвинял меня в том, что я тебя боюсь. Ты хватала меня за грудь и начала ходить всего через несколько месяцев. Я всегда смеялась и говорила ему, что он глупый, но теперь вижу, что он был немного прав. Я испытывала к тебе не столько страх, сколько благоговение. Я никогда не встречала такого сильного и решительного человека, как ты. В тот первый год нам пришлось трижды накладывать тебе швы, потому что ты постоянно падала со стула или прыгала с камней на склоне холма. Помню, как бабушка спросила, всё ли в порядке, и я ответила: "Ты у Вали спроси! Она тут главная!"

Но, Валентина, я не хочу, чтобы твоя храбрость была тебе в тягость. Не хочу, чтобы ты чувствовала, что ты и только ты должна спасти нашу семью. Я никогда не хотела этого для тебя. Знаешь, о чём я больше всего сожалею сейчас? Что не купила тебе те джинсы, которые ты хотела, с особым рисунком карманов. До сих пор не понимаю, почему ты их так захотела, но это не имеет значения. Я могла бы взять деньги из нашей семейной заначки и подарить их тебе на день рождения. Жаль, что я этого не сделала. Жаль, что не могу подарить их тебе сейчас или, по крайней мере, подставить плечо для поплакать или потратить лишний час на то, чтобы расчесать тебе волосы. Хотела бы я лежать рядом с тобой, когда ты спишь, — смотреть, как ты вдыхаешь и выдыхаешь, как твой лоб гладок и спокоен, как твои растрёпанные тёмные волосы прекрасны в ночи.

Я прижимаю руку к сердцу и благодарю судьбу за то, что оно ещё бьётся. Я прислушиваюсь к пению птиц на рассвете, как учила тебя. Здесь это даётся с трудом. Я слышу только скрип кактусового крапивника, который щебечет очень сердито. Часто здесь нет ни восхода, ни захода солнца, а только небо, наполненное разными оттенками мутной дымки, поэтому мы не отличаем дня от ночи. Здесь башни постоянно светят яркими, раскалёнными огнями. Над головой постоянно жужжат беспилотники. Они отслеживают каждое наше движение. От них невозможно убежать.

Первая сирена раздаётся незадолго до рассвета. Нам надо явиться на перекличку в течение 5 минут, иначе будет публичное избиение. Затем мы отправляемся на жатву, и если выживаем, то завтракаем чёрствым хлебом. Те, кто задерживается, чтобы достать ещё хлеба, обычно опаздывают, и тогда их тоже наказывают. Большинство выстраивается в очередь для спуска в шахту. Сейчас есть одна огромная подземная шахта, и ещё две выкапывают. Каждый в шахте должен выданными инструментами долбить горную породу и добывать этот драгоценный аквалиний.

СД уничтожают нас, чтобы найти воду и править этой увядающей планетой, даже если они будут единственные, кто останется здесь жить. Может быть, в этом и смысл. Они получат полную власть над этим съёживающимся, беспокойным миром, а все остальные пусть задохнутся, пока их не зальёт дождями.

До сих пор не понимаю, как меня назначили работать на кухне. Конечно, я бесконечно благодарна за это. Не пойми меня неправильно, работа изнурительная и отвратительная. Впятером мы таскаем ящики с гниющим луком или мешки с рисом, кишащие червями. В первую неделю моего пребывания здесь я уронила кастрюлю с кипящей водой и ошпарила обе ноги. Я ревела от боли, но другие женщины на кухне заткнули мне рот тряпкой и сказали, чтобы я прекратила, иначе придут СД-шники и заберут меня. Женщина по имени Нелини нанесла мне пищевую соду на волдыри и повторяла снова и снова:

— Ты ничего не чувствуешь.

Она говорила это до тех пор, пока я ей не поверила. Её голос успокаивал меня, хотя на коже расцвели горячие рубцы. Затем она протянула мне руку, и когда я пожала её, она помогла мне встать.

Нелини вскоре стала здесь одной из моих самых близких подруг. Мы каждый день чистим, варим и рубим рядом. Она учила меня использовать всё до последней крошки или стебелька, потому что еды на всех не хватает, и люди умоляют нас дать им ещё одну чашку бульона или ложку фасоли. Нелини учила меня выживать и помогать другим. Соль стала нашим лучшим средством для заживления ран тех, кто пострадал в шахте. Когда офицеры СД, наблюдающие за нами на кухне, не смотрят, мы по щепотке сыпем её в подвёрнутые рукава наших роб из мешковины. Вернувшись в клетки, мы втираем соль в раны, чтобы убить любые бактерии, которые там могут скопиться. У нас её вечно мало. Вреда и боли всегда больше, чем мы можем исправить с помощью нашего скудного количества соли, но это не мешает нам пытаться.

Нелини привезли в лагерь за несколько месяцев до меня. Её первой работой была работа в шахте, и из-за этого у неё заболели легкие. Не знаю, почему и как её перевели из шахт на кухню, но, в сущности, это не имело значения. Её лёгкие заполнились частицами пыли аквалиния, и шахтёрский кашель в конечном итоге сломал её организм.

Ближе к концу Нелини не могла продержаться и нескольких минут без кашля. Я пыталась подменить её на кухне. Я работала усерднее и быстрее, чем когда-либо за всю жизнь. Я выполняла свою работу плюс работу Нелини, и когда приступы кашля становились совсем сильными, я прятала её в туалете — нужно было спрятать её с глаз долой от убийственных взглядов офицеров. Я знала, что если они увидят, какой сильный у неё кашель, то отправят на жатву.

Однажды ночью я пыталась сообразить, где спрятать Нелини днём, потому что в туалете стало слишком опасно. В то утро полицейский обнаружил там двух детей, прятавшихся во время рабочей смены. Он был в такой ярости, что заставил обоих искупаться в канализации. Они умоляли о другом наказании, а он