Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков Страница 12

опыту — по годам в келье над обрывом, где я каждую ночь пытался развернуться к Богу собственным усилием, как разворачивают тяжёлый камень голыми руками, — направить своё внимание к Богу и удержать его там, — и оно соскальзывало, и я снова направлял, и оно снова соскальзывало, — и я считал, что дело в недостатке усердия, а дело было в том, что я пытался совершить то, что может совершить только Он.

Он поворачивает. Он обращает. Он берёт моё «я» — целое, неповреждённое, способное к знанию — и разворачивает его к Себе. Как поворачивают подсолнух к солнцу? Нет — подсолнух поворачивается сам, и это неточное сравнение. Вернее — как солнце поворачивает к себе подсолнух: восходит, и подсолнух обращается, не потому что решил, а потому что так устроен, потому что его природа — быть обращённым к свету, и когда свет является, поворот совершается сам, без усилия, без выбора, без заслуги.

Благодать — это восход. Не повеление повернуться. Не наставление, как повернуться. Не сила, помогающая повернуться. А просто — свет, который приходит, и в присутствии которого всё, способное к обращению, обращается.

Мальчик позвал сестру — «Ирини, смотри!» — и она побежала к нему, и они оба стояли на коленях перед своим сооружением, и я видел их сбоку — два маленьких силуэта на фоне моря, два маленьких существа, обращённых друг к другу и к тому, что они вместе сотворили, — и в этой картине было что-то такое простое и такое полное, что я отвёл взгляд, как отводишь взгляд от слишком яркого света.

Не потому, что больно. А потому что довольно. Потому что увидел.

Вечная жизнь — знание. Знание — обращённость. Обращённость — не обращение: не я повернулся, а меня повернули. Не я обратился — а был обращён. И дар этот — не что-то, добавленное к моему бытию, а само бытие, повёрнутое в ту сторону, для которой оно создано. Повёрнутое Тем, Кто его сотворил. Кто произнёс «Я есмь» первым — и ждёт, когда услышит «Ты еси» в ответ. И не просто ждёт — а делает так, чтобы это произошло.

Волна набежала и коснулась края их постройки. Девочка вскрикнула. Мальчик засмеялся. Они оба были — здесь.

Я бросил камушек.

Глава 5. Тень

Отец сидел на полотенце, и лицо его светилось — но не тем светом, которым светились лица детей. Экран телефона отбрасывал на его подбородок и скулы голубоватый отблеск, неживой, ровный, похожий на свет, которым светятся вещи на дне неглубокого аквариума, — и было в этом зрелище что-то нелепое и щемящее разом: человек сидит на берегу моря, перед ним — горизонт, над ним — небо, рядом — его дети, а он смотрит в прямоугольник размером с ладонь, и всё его существо — вот там, в этом прямоугольнике, в этом стекле, за которым кто-то написал ему что-то, и он читает, и отвечает, и снова читает, и его пальцы бегают по буквам быстрее, чем его дети бегают по песку.

Я не осуждал его. Я узнавал его. Я узнавал в нём себя.

Я сидел так же — только не с телефоном, а с чётками. Перебирал узелки и смотрел не на экран, а на икону, но разница была меньше, чем хотелось бы думать. Потому что и там, в келье, моё существо было не здесь, а — в чём-то, что я строил. В образе себя — монаха, подвижника, человека, который оставил всё ради Бога. Табличка на двери: «Нектарий, смиренный инок». И за этой табличкой — тот же усталый мужчина, не замечающий того, что прямо перед ним.

Дети строили — их сооружение уже обрело какие-то очертания, не то остров, не то гора с канавкой вокруг, — а отец строил тоже, только его постройка была незримой. Он строил себя. Прямо сейчас, в этих сообщениях, в этих ответах, в этом нескончаемом обмене словами, — он возводил что-то, что можно было бы назвать «собой», только это «собой» не имело отношения к тому человеку, который сидел на полотенце с песком на щиколотках. Это было другое «собой» — составленное из слов, выбранных тщательнее, чем слова в живом разговоре, из мыслей, отредактированных прежде, чем они достигли адресата, из образа, который не совпадал с тем, что было здесь, на берегу: усталый мужчина в выцветшей футболке, не замечающий своих детей.

Он строил — и мне было знакомо это строительство. Я занимался им всю жизнь. Мы все занимаемся им всю жизнь. Мы строим себя — из обломков чужих мнений, из осколков собственных неудач, из пепла сгоревших надежд, из чужих взглядов, из слов, которые мы произносим и не произносим, из решений, которые мы объявляем своими, — и эта постройка, этот незримый контур, который мы очерчиваем вокруг себя, — мы принимаем его за себя. Мы полагаем, что вот это — мы: наши убеждения, наши привычки, наша история, наш характер, наша правота, наш стыд. Мы полагаем, что если убрать всё это, не останется ничего.

Но девочка — Ирини — стояла в десяти шагах от отца и поливала песочную гору водой из ладоней, и в ней не было ничего из того, что составляло отцовскую постройку. Не было образа себя. Не было отредактированных мыслей. Не было мнений о мнениях о мнениях. Было — чистое присутствие, незамутнённое, как утренний свет, — и этого было довольно. Более чем довольно. Этого было — всё.

Когда, — когда именно между ней и её отцом встала эта стена? Когда прозрачное, ничем не заслонённое «я» начало обрастать коркой? Когда чистое осознание — вот оно, я, мир, ты, — стало мутнеть, покрываться слоями, и каждый слой казался необходимым, а на самом деле был — чем? Как это назвать?

Ложью. Слово пришло само, и я отшатнулся от него. Я отшатнулся — как отшатнулся в ту ночь в библиотеке Симонопетра, когда впервые подумал: а что, если всё, чему меня здесь учили, — стена, а не дверь? Отшатнулся и тут же загнал мысль обратно. Тогда — загнал. Она вернулась через три года. Отшатывание — тоже часть лжи, потому что ложь устроена так, что пугает, когда её называют по имени. Она не хочет быть названной. Она хочет оставаться «мной». Хочет, чтобы я продолжал полагать, что она — это я.

Но она — не я.

Вот это было труднее всего: не понять, а принять. Понять — легко. Я понял давно, что большая часть того, что я