Запертый сад - Сара Харди Страница 12

Она поспешила вниз, услышав, что подъезжает фургон. Выбежав с заднего крыльца, она торопливо сунула шоферу белье.

Миссис Грин тоже вышла – в твидовом пальто с меховым воротником, с улыбкой на морщинистом лице. Элис заставила себя улыбнуться в ответ.

– Доброго дня.

– Спасибо. Кстати, семена салата, которые вы заказывали, только что доставили.

– Отлично. Сейчас их и посажу. Приятно же будет летом поесть зелени.

– Еще бы. Все, что вы растите, такое вкусное, – сказала миссис Грин, и Элис показалась, что та смотрит на нее с тревогой и жалостью.

Она три года ухаживала за мужем, пока он не умер – после того, как отравился газом на Сомме.

Женщины оказывались в таком положении с незапамятных времен. Ей смутно вспоминались античные мифы – вот Одиссей после войны с троянцами в конце концов вернулся же к Пенелопе. Хотя Пенелопа тоже понятия не имела, как помочь несчастному мужу. Стоило тому переступить порог родного дома, как он схватил лук и стрелы и снова принялся убивать направо и налево.

Элис отправилась в сад. По крайней мере, растениям она может возвращать жизнь. К своему изумлению, на скамейке возле пня от спиленного дуба она обнаружила Стивена.

– Милый! – Он не пошевелился. Она притронулась к его плечу, и он вздрогнул. Он был легко одет, а скамейка совсем сырая. – Простудишься, – сказала она. Такие вот Пенелопа и Одиссей. – Миссис Грин говорит, что мистер Айвенс потрясающе поет, так что я, наверное, схожу к вечерне в ближайшее воскресенье.

– Зачем?

– Послушать красивое пение. – «Ну и немножко поддержать его, – подумала она, – особенно после вашего разговора на днях». Она присела рядом с мужем.

– Это ты навалила мне на стол старые школьные табели? – спросил он.

– Я разбирала шкаф, а что с ними делать – не знала.

– Сжечь.

– Ну я подумала… – Когда-то они их с удовольствием рассматривали. – Тебе они не нужны?

– Не нужны.

– А жалко. Особенно по языкам – какой у тебя талант.

– Талант? Господи помилуй.

– Там все преподаватели пишут о твоей способности сосредоточиться. Это прекрасное качество, – сказала она, по привычке пытаясь его ободрить.

Он сосредоточенно рассматривал пень.

Она вспомнила, как в тот вечер, когда они познакомились, он прикоснулся к бледному шраму в углу ее рта – такому крошечному, что никому его не удавалось заметить. А Стивен заметил, и она подумала: «Этот парень меня видит». Интересно, каково оказаться обнаженной с человеком, который так внимательно рассматривает твое тело? А теперь он даже не смотрел в ее сторону.

«Я ворошу прошлое, – подумала она, – чтобы задавить свое недовольство настоящим, а он вообще живет в другом мире. И это я должна его оттуда выманить. Но что случится, когда я опущу руки?»

– Я пошел в дом, – сказал он.

Она смотрела ему в спину, пока он удалялся от скамейки.

Глава 8

– Вот, – сказал доктор Даунс, доставая из чемоданчика банку сливового варенья. – Это мне дала жена Джима Томпсона. Я не мог взять с них деньги, учитывая, в каких условиях они вынуждены жить.

– Да все коттеджи в поместье давно не ремонтировали, – сказала Джейн, оттирая под краном пригоревшую сковородку.

– И что, это дает Рэйнам право не тратить на них ни пенни? Томпсоны больше полувека проработали на эту семью.

Но у Рэйнов ведь не осталось денег, подумала Джейн. Она помнила, как еще в ее детстве продавали фермы, принадлежавшие поместью, как закрылись оукборнские конюшни, как распахали поле для игры в поло, а местная пивоварня выкупила паб. Пока все это распродавалось, ее мать с болью в голосе вспоминала былое величие и красоту Оукборн-Холла. Теперь в деревне судачили о том, что поместье не протянет и десяти лет.

Она сказала:

– Во время войны Элис Рэйн и сама жила в одном из этих коттеджей, смотрела за отцом. У него был полиомиелит.

– Небось ее коттедж был получше, чем у Томпсонов.

– Да, – согласилась она. – Но по слухам, в Большом доме неладно. Сэр Стивен вернулся с войны другим человеком.

– А кто вернулся тем же?

– Думаю, там дело похуже.

– И что? Он опасен? Для себя? Для других?

– Этого не скажу, может, и так. Говорят, он целыми днями просиживает у себя в комнате и ничего не делает.

– Разве аристократы не всегда так живут?

– Джонатан. Ты раньше не рассуждал так примитивно. Ты ведь сам все время говоришь, сколько бед наделала эта война. Только потому, что он богатый – был богатым, – тебе на него наплевать.

– Что ты придираешься! Полмира теперь не в своем уме. Если он нездоров, пусть обратится ко мне. Хотя не очень-то тут поможешь. По мне, так ему еще дьявольски повезло: некоторые вернулись домой и обнаружили, что вся благодарность за то, что они рисковали душой и телом, – это промозглая дыра вместо жилья, золотушные дети и отсутствие работы.

Он уткнулся в «Ланцет», а Джейн пошла запирать кур.

Она не торопилась в надежде, что Джонатан отвлечется на медицинские статьи и ей удастся избежать еще одной лекции о здравоохранении, жилищных условиях и образовании, какие должны быть в стране, достойной своих героев[6]. «А ведь мой муж, – подумала она, загоняя расквохтавшуюся курицу, – как раз один из этих героев».

«Умоляю тебя, не геройствуй!» – просила она, когда Джонатан отбывал во Францию в 1940 году. Она точно знала, о чем думал ее муж на той вокзальной платформе, где толпились сотни мужчин – испуганные, воодушевленные, застывшие – все до одного беззащитные. И она сказала: «Ты не можешь спасти их всех. Но если ты вернешься, то сможешь быть отцом нашим детям. И мужем мне».

Он пообещал не геройствовать. Но что это значило в военной повседневности – она не знала. Когда она спрашивала про Дюнкерк или про лагерь, он говорил только, что надо оставить позади прошлое и строить прекрасный социалистический мир. Но Джейн уже устала ждать, когда наступит эта лучшая жизнь – она все больше казалась фантазией людей, обездоленных войной.

Прошлая война тоже многих обездолила. Именно этими словами думала она о своих незамужних подругах, когда шла под венец в церкви в день своей свадьбы, держа в руках собранный в саду букет ландышей, а эти женщины улыбались ей, искренне и великодушно, – сильные, энергичные женщины,