Избранное - Петер Вереш Страница 114

Отнекивания Ибойки лишь подливали масла в огонь. Сослуживцы не унимались, и даже заведующий магазином Шнейдер как-то заметил: «Не зевайте, Ибойка, жених завидный. Сегодня он ударник, завтра мастер, а послезавтра, глядишь, уже директор завода, нынче это быстро делается». (Господин Шнейдер, старый социал-демократ, даже здесь не мог удержаться от ехидного замечания в адрес новых порядков.) А Ибойка продолжала кокетничать.

— И чего они все так на меня смотрят? Иной, кажется, проглотить готов…

— Почему смотрят? — отвечала Эммочка, стареющая девица из хозяйственного отдела. — Красивая ты, вот и смотрят. Взгляни в зеркало: лицо у тебя полное, белое, глаза голубые, волосы белокурые, зубы как снег — улыбнись-ка чуть-чуть!.. Плечи круглые, фигура стройная, изящные ноги. Что еще нужно? И уж особенно мужчинам?!

Последние слова были продиктованы уже горечью: сама Эммочка — худенькая брюнетка, да и ноги у нее кривоваты.

В такие минуты Ибойка была счастлива. Она, собственно, и отпиралась лишь затем, чтобы еще раз услыхать, как она красива, — разве можно этим насытиться?

Теперь уже их знакомство состоялось легко, почти само собой. Правда, Йожи не знал ни одной из существующих систем ухаживания, а поступал по собственному разумению: по вечерам, если ему не поручали какой-нибудь общественной или партийной работы, он приводил себя в порядок и отправлялся на улицу, якобы намереваясь немного погулять. Но он не торчал у дверей кооператива и даже не прохаживался где-нибудь поблизости, а, руководимый лукавством застенчивой любви, проследил, на каком трамвае ездит Ибойка домой, и всякий раз заблаговременно шел к этой остановке, чтобы, встретив Ибойку, поклониться ей и сказать «добрый вечер» (как жаль, что он не мог еще заговорить с ней!), а также, чтобы показаться ей в более приглядном виде, чем обычно. Ведь в магазине, куда он приходил с завода, она могла видеть его только в будничной, несколько потрепанной рабочей одежде.

И Йожи верно рассчитал. Сперва были «случайные» встречи, потом поклоны и приветствия. К приветствиям вскоре присоединилась улыбка, затем — конечно, со временем — и вопрос о том, где живете, на каком трамвае ездите, без пересадки или с пересадкой (Йожи еще плохо ориентировался в трамвайных маршрутах столицы), а позднее и другие вопросы — теперь уж их задавала и Ибойка, которая не противилась сближению. Во-первых, потому, что в это время у нее не было поклонника, даже просто «мальчика для флирта», а во-вторых, ей и в самом деле нравился этот мальчик, да и не «мальчик» даже, а молодой человек. Вообще всегда приятно, когда появляется новый ухажер, а тут еще Ибойка втайне мечтала, что, может быть, она и в самом деле выйдет за него замуж. Господин Шнейдер прав — нынче будущее принадлежит рабочим-ударникам, вот таким, как Йожи.

Далее все шло уже гладко. Вместе в кино, вместе на прогулку на остров Маргит, на горы Хармашхатархедь и Яношхедь — повсюду, куда ходят и ездят будапештские влюбленные. Затем визит к дорогим родителям (ох, уж эта бедность! Нелегко пустить пыль в глаза, чтобы жених увидел жизненных благ и достоинств больше, чем их было на самом деле). Но Йожи на все смотрел сквозь пальцы: его интересовала только Ибойка.

Впрочем, Ибойка не какая-нибудь хитрая бестия, но разве не естественно, что прожорливый шелковичный червь устраивается в сочной листве тутового дерева? Ведь она была накануне того возраста, когда девушка становится «старой девой», а в это время сильнее всего желание выйти замуж. До сих пор она берегла себя, как бесценное сокровище для сказочного рыцаря, и вот он пришел, этот рыцарь нашего времени, в образе рабочего-стахановца. И Ибойка была влюблена — влюблена в самое любовь, а заодно и в Йожефа Майороша, недурного собой, ладно скроенного рабочего парня.

Долгие месяцы, протекшие между днем их первого знакомства и свадьбой, совпали с кампанией агитпоходов на село, которую проводила коммунистическая партия. Выезды рабочих-агитаторов в деревню начались еще в первый период пробуждения активности народных масс, вскоре после освобождения страны, когда нужно было использовать все средства и методы для укрепления дружбы между рабочими и крестьянами. Став коммунистом, Йожи не только считал своим долгом участвовать во всякой работе, проводимой партией, но и отдавался ей всей душой. При всем том он не был убежден в целесообразности таких выездов на село и сомневался, будет ли от них толк. И хотя он старался побороть подобные сомнения, не позволяя себе не только высказывать их вслух, но даже и думать об этом, где-то в глубине души все мероприятие казалось ему немного странным. И не удивительно: ведь он сам только вчера пришел из села, жизнь города и мощный поток социалистического движения еще не успели смыть с него толстый слой деревенских предрассудков и старозаветных домашних обычаев.

Кроме того, были у Йожи, особенно в первые месяцы знакомства с Ибойкой, и другие соображения на этот счет. Как честный член партии, он не мог отказаться от воскресных выездов в деревню, но вместе с тем ему очень хотелось провести свободный день с Ибойкой — их редких и коротких встреч по вечерам, после работы, ему было уже недостаточно.

На его счастье, когда он в первый раз робко, подбирая слова, сказал Ибойке, что в ближайшее воскресенье утром должен уехать с заводской группой агитаторов куда-то в комитат Ноград, девушка вдруг загорелась интересом и спросила, не может ли и она принять участие в этой поездке. Ведь их магазин агитаторов на село не посылал, а если бы и посылал, она все равно бы не поехала. Ей и так до смерти надоела Эммочка с подружками и господин Шнейдер, вся эта компания. Ведь она каждый день с утра до вечера с ними, не хватает еще, чтобы они мозолили ей глаза в воскресенье. А поехав с Йожи, она, по крайней мере, посмотрит на белый свет — ведь эти сельские женщины так занятно и причудливо одеваются! Ей уже приходилось видеть нарядные головные уборы девушек из Холлеке.

Йожи так обрадовался, что готов был на все ради своей любимой. Вот это настоящая, хорошая невеста — всегда и везде следует за своим суженым! Вот это преданность, единение душ, о, это и есть счастье!

Раньше, выезжая с товарищами, он чувствовал себя не в своей тарелке. Йожи было досадно, что его не могут толком использовать, говорить он не умел, стеснялся и, переступив порог крестьянского дома, не знал, с чего начать. В нем еще была жива память о том, что в родном селе солидные люди не очень-то прислушивались к ному, человеку неженатому, кузнецу без кузницы, — ведь там, как известно,