Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер Страница 10

Вкладывает в тетрадь открытку, которую взяла в приемной, «Каждая мать с хорошей кровью для нас священна», фраза рейхсфюрера, слово в слово то, что он повторял во время обряда. На картинке женщина, улыбающаяся своему ребенку, как мадонна. Сестра Хельга закрывает тетрадь, смотрит на пруд, в котором отражается гаснущее небо, потом на свои освещенные руки.

Четверть восьмого, слышатся восклицания и смех, женщины группами по две, по три возвращаются с вечерней прогулки. Фрау Хейртрёй идет позади всех, одна. Хельга встает с тетрадью в руке, разглаживает передник, отряхивает платье сзади, по ступеням скатываются несколько камешков. Она возвращается в дом. Уже почти дойдя до второго этажа, чувствует чье-то прикосновение. Это задыхающаяся фрау Хейртрёй. Она говорит, что ребенок по-прежнему вообще не ест или ест по чуть-чуть. Она и сегодня вечером около часа держала его у груди, и ничего, он не двигался, хотя и не спал, открывал глаза. Фрау Хейртрёй заставляет себя успокоиться, сдерживает слезы. Хельга обещает ей, что сама попросит доктора завтра утром осмотреть ее ребенка. В ответ молодая мать, запинаясь, благодарит и пытается схватить Хельгу за руку, но та, инстинктивно ее отдернув, желает фрау Хейртрёй спокойной ночи.

Перед тем как лечь спать, она дописывает в своем дневнике:

Маленький Юрген по-прежнему не хочет есть. Меня беспокоит этот ребенок. В комнате для кормления старшая сестра в присутствии фрау Хейртрёй сказала, что он ненормальный.

Рене

Время, проведенное с Артуром, исчисляется часами и днями, время бегства – неделями, и, похоже, она пока не добралась до конца пути. На самом деле она все еще не вышла из полупустого поезда, в котором ехала в Париж. Это путешествие так и не привело ее к истинной цели – к Артуру, а то, от чего она бежала, продолжает ее преследовать. С тех пор она чувствует во рту этот горький, железный привкус, и ей даже в голову не приходит, что это из-за будущего ребенка, она говорит себе, что это привкус унижения, который тем сильнее, чем больше прошло времени после еды, он примешивается к вкусу пищи и даже воды, иногда будит ее с утра или посреди ночи. В вагоне она ехала одна, сердце у нее колотилось. У нее ничего не было с собой, никакого чемодана, только сумочка. Она зашила за подкладку фотографию Артура, оба письма и немного денег. Не думать больше об этом. Артур Фейербах. Она заставляет себя вернуться к привычному наваждению, чтобы не думать о том, как ее поймали.

Всего через несколько километров поезд внезапно останавливается, и она видит, как со всех сторон прямо из леса появляются «фифи»[14], с ними толпа гражданских, большей частью мужчины, но есть и несколько женщин. Они входят в поезд и вытаскивают наружу ее и другую девушку, постарше, лет, может, двадцати пяти. Ведут их в школу. Там один из подпольщиков, с прилизанными волосами, с решительным взглядом темных глаз, пытается ее защитить: «Она совсем еще ребенок». «Нет теперь никаких детей», – отвечает кто-то и, выхватив у нее сумку, открывает ее, переворачивает и вытряхивает оттуда расческу, кошелек и пудреницу. Потом достает перочинный ножик и взрезает подкладку. Вытаскивает фотографию Артура Фейербаха, рвет пополам, бросает обрывки ей в лицо. Берет конверт, разворачивает первое письмо, на немецком, сминает его, открывает второе и жеманно читает вслух слова любви на французском, подражая немецкому выговору, «Я ЛЮПЛЮ ФАС», потом злобно выплевывает: «ИХЕ ЛИБЕ ДИХЕ» – с сильным французским акцентом. Рвет письмо, бросает ей в лицо. Она, опустившись на колени, подбирает, он плюет ей на пальцы. Она вытирает тыльную сторону руки о землю. Встает, ее хорошенькое личико – словно сжатый кулак, рыжие волосы растрепаны.

Они запирают ее в классе вместе с другой девушкой. На полу два матраса и ведро. Держат там неделю, потом выводят, чтобы «судить», как говорит один из них. Никакого суда. Перед развалинами ратуши в Эске-Нотр-Дам собралась плотная толпа, несколько сотен человек, они вне себя от радости. Под улюлюканье и аплодисменты ее ведут на паперть. Заставляют нагнуть голову. Один из мужчин держит ее за руку, второй орудует машинкой. Каждый раз, как на землю падает прядь ее волос, толпа бьет в ладоши, мужчины и женщины ее оскорбляют, пряди такие яркие, словно языки пламени лижут землю, падая в пыль, на расшатанные камни. Когда она поднимает голову, в лицо летит гнилой помидор, жижа стекает по щеке. Ликующие вопли и аплодисменты становятся громче. Она видит стиснутого толпой гостиничного швейцара, он всегда ласково с ней разговаривал, а теперь орет вместе со всеми. Она не кричит и не плачет. Сердце у нее замирает. Теперь она похожа на красивого, но растерянного мальчика, на жалкое облезлое животное, на восковую куклу без парика, она много на что похожа, никогда больше ей не стать самой собой.

Ее вместе с другой девушкой, тоже обритой, сажают в повозку, запряженную старой клячей, повозка пробирается сквозь толпу, чтобы все могли полюбоваться. Сидящий рядом мужчина треплет ее по голове, как щенка, широко и победно улыбаясь. Другой тянет за подол, хочет сорвать с нее платье, оно трещит по шву, Рене отбивается, как дикая кошка, подбирает подол, ей свистят. Озверевшие от ненависти женщины вопят, ругаются, выкрикивают непристойности. Так в прежние времена возили всем напоказ осужденных на смерть.

Это продолжается несколько часов. Когда все заканчивается, толпа почти не расходится, в ней много пьяных. Рене высаживают у ратуши. Еще несколько оскорблений напоследок, уже без азарта. Даже мужчинам, сидевшим с ними в повозке, похоже, наскучило, их тянет на другие праздники, им дела нет до двух женщин, ставших невидимками. Медлит только черноглазый партизан, который пытался защитить Рене. Он дает ей и другой девушке немного денег и разорванную пополам рубашку, чтобы повязать на голову. Смотрит грустно. И уходит.

Назавтра в поезде она не смотрит в окно. Она глаз не сводит со своих рук, с грязных ногтей. В купе она одна.

Найдя в сумочке шпильку, она царапает кожу с внутренней стороны рук, чертит кровавые линии однообразными механическими движениями, какими вытесывают кол из твердого дерева или затачивают лезвие. Понемногу выступает кровь, сначала редкими точками, потом они сливаются, капли крови падают на линолеум. Она ничего не чувствует.

Родители ее бросили. Франция плюнула ей в лицо, а теперь хочет убить Артура Фейербаха.

Значит, она станет немкой.

Лизье, Париж, Шантийи. Последние несколько километров, от деревни