Наставник во Христе - Мария Корелли Страница 35

Перо я сделал своим наперсником. Я завидую женщине, которая молится, перебирая четки, в простодушной уверенности, что многократные повторения доставляют возвышенную радость Деве Марии, которая, конечно же, все слышит. Вот если бы я сумел составить венец молитв безыскусных и наивных, как полевые цветы; вот если бы мое произведение держала в руках невинная дева, склоняя над моими текстами кроткий свой взор!.. Воображая это, я переживал бы наслаждение чувственно-духовное, или духовно-чувственное, – словом, самую утонченную из человеческих эмоций.

– Ни в чем духовном не может быть и намека на чувственность, – укоризненно заметил кардинал.

– Для человека вашего склада – разумеется, не может! Вы превратили свое тело в прозрачные ножны, сквозь которые мерцает меч вашей души. Но я сотворен иначе. Я материалист, мне нравится склонять Небеса к теплым персям Земли, дабы случилось соитие. Вы, наоборот, толкаете Землю вверх, к Небесам. Ах, как же это трудно! Сам Христос спустился на землю, и для меня это главный повод восхищаться Им, Который, «сошед с Небес, стал человеком». Но, дражайший Феликс, этак я вас уморю своими фривольными рассуждениями, тогда как мне бы лучше перейти прямо к цели моего визита. Я здесь ради исповеди – да-да, исповеди вне церковных стен. Я уже сказал, что дни мои сочтены и что я – безнадежно дурной человек. Но это не все. Есть одно обстоятельство, касательно которого я с благодарностью приму ваш совет, а именно: последние года четыре, а то и все пять я отчаянно стараюсь избегнуть покушения на свою жизнь. Не потому, что она мне так дорога; быть может, я получу по заслугам, если буду убит. Да и не все ли равно, каким образом уходить из жизни? Дело тут в другом. Я хочу уберечь от преступления человека, который на меня покушается. Как считаете, это достойный мотив?

Кардинал Бонпре глядел с изумлением. Верньо предстал ему в совершенно новом свете. Кардинал привык считать его циником без духовных ориентиров, оторванным от жизни теоретиком, остроумным писателем, блестящим оратором. Кардинал даже склонялся к тому, чтобы назвать аббата Верньо «светским священником» – одним из тех любезных лицемеров, которые, поднаторев в иезуитской лести и деликатном обхождении, забирают власть над слабовольными богачами (в особенности – над слабовольными богачками) и выманивают у них крупные суммы в пользу Церкви. Сами они у Ватикана в фаворе, и каждый следующий сан не заставляет себя долго ждать – чего не было бы без этих щедрых пожертвований. Так думал об аббате Феликс Бонпре; но теперь, когда Верньо прямо заговорил о своих прегрешениях и пороках, кардинал воспринял эту речь как доказательство внутренней, изначальной правдивости аббата, правдивость же, хоть в вере, хоть в безверии, всегда вызывала уважение Бонпре.

– Объясните, Верньо: это вы сейчас говорили иносказательно или над вами и впрямь нависла тень убийцы, которого вы к тому же хотите уберечь от преступления?

– Вот именно! – Верньо улыбнулся как человек, признающий, что угодил в пугающую и нестандартную ситуацию. – Я хочу спасти его от гильотины, но как же я это сделаю, если буду убит? А задействован здесь зов крови, ибо на меня охотится мой родной сын!

Кардинал Бонпре воззрился на аббата своими чистыми голубыми глазами.

– Дело нешуточное, – произнес он тихо. – Полагаю, вы принимаете его со всей серьезностью?

– Бог свидетель – да! – отвечал Верньо, вздыхая тяжко и вместе с тем нетерпеливо. – Мне кажется, должен существовать некий суровый и въедливый Математик, занятый ходом вещей во Вселенной. Цель его – анализировать человеческие грехи и ошибки, дабы с ними было покончено, дабы они не повторялись. Однако они дают о себе знать: незримый Математик учитывает каждую циферку, и, разумеется, грехи влекут за собою беды. Моя история проста. Более четверти века тому назад меня, тогда уже рукоположенного, судьба занесла в провинцию Турень. Да, мой грех в глазах Церкви черен, как уголь! Так вот, однажды вечером в разгаре лета я зашел в некую старинную церквушку одного презанятного древнего города – упоминать его название не стоит – и увидел перед алтарем коленопреклоненную деву, свежую, как яблоневый цвет. Я загляделся на нее, я и теперь ее вижу будто наяву! Лучи заходящего солнца проникали сквозь витражное стекло, и казалось, что прелестная головка осенена нимбом. Беленькая косыночка была повязана на ее груди с изяществом, маленькие ручки перебирали бусины коричневых четок. После она мне призналась, что возносила молитву своему ангелу-хранителю; хотел бы я знать, какие такие дела отвлекли в тот момент сию небесную сущность! Короче, на мольбу отозвался нечистый дух в моем обличье. Я добился любви, ибо мои мольбы были дьявольски вкрадчивы, мои посулы – адски пленительны. Сейчас, вспоминая их, я в толк не возьму, откуда тогда явилось у меня такое красноречие! Что до девушки, она с тех пор уже не могла взывать к своему ангелу-хранителю, зная за собой вину. Любил ли я ее? Наверное, да, хоть и недолго. А впрочем, навряд ли. По-моему, в моей натуре вовсе не заложена способность чувствовать абсолютную любовь. Как бы то ни было, вскоре я уехал и не вспомнил бы об этом приключении, если бы не получил письмо, в котором моя возлюбленная сообщала, что родила ребенка – сына. Я не ответил ей, она написала вновь. О, что это было за письмо, что за слова она нашла! Тогда они жгли меня огнем, пронзали, будто кинжалы; я, черствый человек, испытывал настоящую боль. Моя возлюбленная клялась, что воспитает сына мне на погибель. Далее буду краток: клятву она сдержала. Она умерла, когда моему сыну было двадцать лет. И вот теперь выясняется, что он, похоже, сам поклялся ей напоследок, что не успокоится, пока не убьет человека, который обесчестил его мать, разбил ей сердце, а его самого обрек носить клеймо на своем имени. Как видите, ни малейшего сыновнего почтения! – Верньо попытался улыбнуться. – К чести юноши, клятва у материнского смертного одра для него не пустой звук. Право, он неутомим. Он меня преследует, он даже написал мне письмо с предупреждением. Сейчас он находится в Париже и следит за мной. Я, со своей стороны, стараюсь всеми силами защититься. Я держу охрану, но не из страха за свою жизнь, а ради сына. Не странная ли забота свалилась на меня? Допустить, чтобы его арестовали, никак нельзя: на допросе он расскажет свою историю, и тогда моей репутации конец. Кстати, месть не хуже, чем физическое уничтожение обидчика! Согласитесь, кардинал: ситуация весьма драматическая.

– Это возмездие, – полушепотом произнес Бонпре. – Ужасное возмездие!

– Вот именно. Я не сомневался,