Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 30

копошились, несколько оживляли картину. Всё, что Габдулла увидел здесь, было теперь уже не ново для него, хотя и трудно было представить себе, чтобы в одном месте скопилось такое множество убогих. После вчерашнего похода с Мансуром ничем удивить его было невозможно. Он не стал тратить время на разглядывание этого рассадника нищеты, а подошёл к старику, который починял сапоги, и заговорил с ним.

Старик, выслушав его, сказал:

– Были здесь девушки, да ушли только что.

Габдулла заметил, что встретил их, но той, которая ему нужна, среди них не видел. Он счёл нужным объяснить:

– Девушка доводится мне родственницей. Когда я уезжал в Сибирь, она оставалась совсем маленькой. А теперь я, слава Аллаху, вернулся из Сибири богатым, хотел бы найти её, чтобы забрать к себе.

К ним подошла старуха в рванье. Габдулла и ей повторил свою историю.

Нищенка спросила:

– А звать-то её как?

Вопрос застал Габдуллу врасплох.

– Не знаю, – сказал он, – забыл имя, не то Фатыма, не то Зайнаб.

Такой ответ показался старухе подозрительным. Она стала перечислять живущих здесь девушек и рассказала историю о том, что недавно в казарме у них умерли старик со старухой, единственная их дочка осталась совсем одна, без гроша в кармане. Пошла она за закятом, а над ней надругался сын богатых людей. Несколько дней проливала она слёзы, а потом вдруг пропала. Слушая эту историю, Габдулла почувствовал, как сердце его сжалось. Он сразу понял: это она.

– А народ что говорит, куда делась эта девушка?

– Да по-всякому говорят: одни – будто бы в Кабан бросилась; другие – перебралась туда, где люди не знают про её беду; третьи – будто бы в публичный дом ушла. Всё может быть. Только уж больно хороша была голубушка, и грамоту знала и стыдлива была. В ночь, как приключилось с ней такое, никак не хотела домой, стояла на морозе и плакала. Насилу уговорили.

– Когда это случилось? – спросил Габдулла и, получив ответ, уже не сомневался, что речь идёт о той самой девушке, которая наградила его незабываемым, полным горечи поцелуем.

– А как её зовут?

– Сагадат, – сказала старуха.

Габдулла повторял про себя имя девушки, думая о том, сколько горя причинил ей. Ему стало казаться, что девушка не смогла пережить позор и утонула в проруби. Он будто видел её, вмёрзшую в лёд, – её чёрные ресницы, румяные щёки, взгляд мёртвых глаз с застывшим в них проклятием себе.

Габдулла почувствовал озноб, сейчас он сам себе был врагом. В душе всё же теплилась слабая надежда: а вдруг Сагадат жива. Если жива, то где она? Неужели, отчаявшись, разозлившись на весь мир, ушла в бордель? И вот уж тело, которое обнимал Габдулла, губы, которые целовал, теперь продаются в каком-то вонючем непотребном доме. Мысль эта была так ужасна, что душевные страдания Габдуллы ещё больше усилились. Он пытался рассмотреть третью возможность. Могло ведь ничего и не случиться, просто девушка живёт теперь в другом месте. Но душа почему-то не принимала такой версии.

С одной стороны, Габдуллу радовало, что наконец-то он напал на след девушки, но, с другой стороны, было невыносимо тяжело узнавать подробности жизни Сагадат.

В казарму внезапно влетел молодой человек с узелком в руке. Он протянул узелок старухе и, говоря:

– Быстро спрячь! – исчез в дверях.

Старуха, развязав узелок, стала ссыпать содержимое в печь и в щели в полу. Габдулла с удивлением следил за ней. Старик, видя, что Габдулла не понимает, что происходит, проворчал:

– Воры. Не хватало ещё тут полиции. Надоели. Позавчера только был тут унтер, паспорта проверял. Насилу уладили с ним дело.

Не успел он договорить, как по лестнице загремели шаги. Все, кто был в казарме, уставились на дверь, кое-кто, вскочив, принялся торопливо прятать какие-то вещи.

Дверь открылась, вошли околоточный полицейский и городовой унтер. При виде их казарма оцепенела от страха.

– Сюда заходил такой-то парень? – важно спросил полицейский.

– Никто не заходил, – ответила старуха.

Вслед за ней ещё несколько человек подошли к околоточному и с поклоном подтвердили:

– Нет, нет, ваша благарудия, не было!

Околоточный смотрел очень сердито.

Унтер-татарин крикнул:

– Не ври! Я сам видел.

Глаза старухи недобро сверкнули:

– А если видел, ищи! – огрызнулась она.

– И поищу! Мне хорошо известно, кто ты такая, – прокричал унтер.

– Ну кто, кто? Может скажешь, билета нет у меня?!

Околоточный приказал обыскать. Из двери никого не выпускали, обыскивали тех, на кого указывал унтер-татарин. Разбудив спящего человека, потребовали паспорт. Тот сел и, скребя пятернёй в голове, зачастил:

– Паспорт, паспорт, паспорт…

Околоточный сердито спросил:

– Паспорт есть у тебя?

– Есть, как не быть, вот здесь, – отвечал тот.

После долгих поисков сказал:

– Нет, оказывается, у хозяина остался.

– Кто твой хозяин?

Вместо ответа человек врал что-то, изворачивался. Околоточный велел ему одеваться и пошёл дальше. Паспорта не оказалось и у старой женщины. Та принялась плакать, упрашивать унтера, но на её слёзы никто не обращал внимания. Ей тоже велено было одеваться. Дошла очередь до старухи, с которой разговаривал Габдулла. У неё также не оказалось паспорта. Решили забрать и её. Старуха заплакала. Габдулла был возмущён, видя, как нищим, никому не приносящим вреда, не давали спокойно доживать свой век. Он подошёл к околоточному и сказал:

– Я знаю эту женщину, оставьте её.

Увидев среди нищих прилично одетого человека, околоточный опешил. «Не иначе вор какой-нибудь, прибывший со стороны!», – подумал он и потребовал:

– Ваш паспорт?

– У меня паспорта нет, – ответил Габдулла.

Не поинтересовавшись, с кем имеет дело, околоточный велел городовому отвести Габдуллу к задержанным. Габдулла разозлился.

– А вы знаете, кто я? – спросил он.

– Не знаю и знать не желаю! – отрезал околоточный.

Тут унтер что-то шепнул околоточному на ухо. Тот, словно собака, признавшая хозяина, заулыбавшись, посмотрел на Габдуллу:

– Так Вы Габдулла Амирханович? А я и не признал. Я новый здесь человек, раньше служил в третьей части. Если Вы знаете эту женщину, пусть останется.

– Эту тоже оставьте, – сказал Габдулла.

Околоточный на всё был согласен. Женщины перестали плакать. Все, кто был в казарме, повторяли друг другу: «Габдулла-бай, Габдулла-бай».

Поняв, что делать ему здесь больше нечего, Габдулла покинул казарму.

9

Габдулла нередко с утра уходил из дома и возвращался ночью, или, наоборот, уходил поздно и возвращался утром, и потому долгое его отсутствие никого не удивляло. Мать беспокоило другое: она видела сына задумчивым, озабоченным чем-то, кроме того, он часто уходил куда-то с Мансуром. «Как бы этот Мансур не загулял на денежки сына!» – беспокоилась она. С некоторых пор он не