Совращенный поселянин. Жизнь отца моего - Никола Ретиф де ла Бретонн Страница 22

другая радость, которую ты же приготовил мне, сам того не зная. Друг мой, ты отверз для меня два сердца, узнать которые было не трудно... и в миг мое собственное забилось в лад с ними... — Она помолчала, глядя на меня, потом добавила: — Эдмон, все, что мадам тебе сейчас сказала, вполне разумно; размышлять тут нечего, ибо, скажу тебе, нам с тобой выпало великое счастье, что мы нашли такого добродетельного друга... Не будь ее, город... как о нем говорят... мужчины... женщины... все страшило бы меня... — Она взглянула на младшего брата: — Ступай, милый Бертран, возвращайся в деревню, и не поддавайся соблазну покинуть ее; тебе не выпадет такого счастья, как Эдмону. Я последовала бы за тобою, я отреклась бы от всех благ, которые мне здесь сулят, не найди я тут доброй руководительницы, которая только и думает, что о благополучии Эдмона и о моем; здешняя хозяйка для меня — покровительница, которую я уже полюбила как родную мать. — Это колдовство какое-то! — невольно воскликнул я, — и у сестры, и у брата словно одни глаза, одно сердце!.. — Позади меня появилась Тьенетта; она подала кушанья и села обедать вместе с Юрсюлей и Бертраном, а мне сказала, что внизу уже садятся за стол. Я отправился туда.

Как только мои однокашники вернулись к своим занятиям, госпожа Парангон повела меня к сестре. Не успели мы войти в комнату, как появилась Тьенетта и доложила, что пришла мадемуазель Манон. Госпожа Парангон смутилась, Юрсюль залилась румянцем. Они переглянулись. После минутной нерешительности первая попросила меня пойти побеседовать с ее кузиной и под предлогом хорошей погоды пригласить ее в сад, а сама она, сестра и Бертран отправятся к госпоже Канон (так зовут ее тетушку, о которой она мне говорила), куда и мне надлежит прийти, как только я освобожусь. Я полетел к своей обожаемой невесте. Ты не можешь себе представить, как мне было тяжело притворяться и скрыть от нее приезд моей сестры, особенно временами, когда она как никогда выказывала мне нежность, доверие, привязанность... О, теперь моя любовь к ней — до гроба, любезный Пьер! Она подумала, что я в доме один, и сама предложила погулять в саду. Мы сели у виноградной лозы, на которой были оставлены самые крупные кисти муската. Пока мы беседовали, Манон с жадностью поглядывала на них. Она высвободила свою руку из моей и отвечала мне невпопад. — Что с вами? — спросил я, улыбнувшись. — Разве вы не видите, что мне хотелось бы... — Чего? — Не догадываетесь? — при этом она бросила на виноград быстрый взгляд и тотчас же потупилась; на глазах ее я заметил слезинки. Я тотчас же поднялся, сорвал самые спелые гроздья и положил их ей на передник. Она не могла скрыть своей радости; с каждой веткой, которую я подавал ей, она говорила: — Еще! Мне хочется еще! — Она с жадностью скушала две ветки, а ягоды с третьей одну за другой подала мне. Остальные ей уже не были нужны, и она попросила меня убрать их с глаз долой. Я нашел это несколько странным, но мне доставляло бесконечное удовольствие исполнять ее прихоти. Потом мы разговорились, как ты увидишь ниже.

— Кузен в деревне, — сказала она. — Да, он уехал утром. — Знает ли кто-нибудь, куда он отправился? — Я не знаю, мадемуазель; но мадам... — Она резко перебила меня: — Мадам тоже не знает. — А что нам до его поездки? — сказал я, смеясь. — Когда я возле вас, меня уже ничто не волнует. — Мне приятно, когда вы так говорите, Эдмон; но, заговорив о поездке кузена, я имела в виду именно вас: ведь господин Парангон отправился к вашим родителям. Мы будем счастливы, я начинаю верить в это; до сих пор я не решалась надеяться; но вы сохранили тайну, и это поможет осуществлению наших намерений. Остерегайтесь кузины: госпожа Парангон женщина причудливая, своенравная; это ее единственный недостаток, не будь его — она была бы совершенством. Мы с господином Парангоном хотели бы, чтобы она узнала о нашем браке лишь в самый день свадьбы. — Пусть будет по-вашему, согласен, — отвечал я, — однако к чему таиться от нее? Я знаю, что она любит вас. — Мне тоже так кажется... однако... иногда ей приходят в голову странные мысли... Сказать? Я несколько виновата перед нею, признаюсь вам в этом, как другу... Ах, зачем я не узнала вас раньше!.. Я искренне люблю вас; пусть тайна наших сердец останется между нами, если о ней узнает кто-то третий, кто бы он ни был... понимаете, кто бы он ни был... вы лишитесь меня... Через несколько дней мы безраздельно будем принадлежать друг другу... и вы сами понимаете, что в этом вопросе никто не принимает ваших интересов так близко к сердцу, как я. Итак, верьте в любовь чистую, самоотверженную, но не верьте в бескорыстную дружбу. — Но ведь я вас боготворю, прекрасная моя возлюбленная, — так к чему же такие речи; они смущают меня. — Да рассеет поцелуй это смущение. Ах, Эдмон, будь ваше сердце таким же как мое, одно-единственное слово могло бы навеки утвердить наше взаимное уважение... Но вы еще не знаете жизни. Неужели нельзя обрести в одном и том же существе и вашу душевную чистоту и отсутствие предрассудков... правда, обоснованных... но обоснованных, впрочем, на пустяках... Несчастная я! — Вы несчастная? Вы, дарующая мне такое блаженство, никогда не будете несчастной! Любезная Манон! — Должна признаться вам, Эдмон, что вы не первый тронули сердце, которое ныне обожает только вас. — А вы любите меня? — Больше жизни. — Раньше, когда я жил в деревне, ваше признание огорчило бы меня, но теперь, раз вы любите меня одного, я ничего другого и не желаю. — Какое доброе предзнаменование! Значит, вы не станете ревновать, узнав что... привязанность (совсем другого рода, чем к вам)... — Уже после того как вы полюбили меня? — Что вы, я заслуживала бы презрения... — Что ж, если теперь вы любите меня одного, — я счастливейший из смертных. — В таком случае, возлюбленный мой, у меня не должно быть от вас никаких тайн... Я хочу, чтобы источник ваших чувств был совершенно чист. Так знайте же... Но прежде я хочу дать вам клятву, которую никогда в жизни не нарушу... Клянусь... Но когда