Наставник во Христе - Мария Корелли Страница 20

птицей. Звали эту женщину Мартина Дюсэ; известна она была склочным нравом и острейшим в Руане языком. Впрочем, некоторые считали, что язвительность развилась в ней от тяжелой жизни, от невзгод, выпавших на ее долю. Мосье Дюсэ, ее муж, честный человек, и притом красивый собой, был каменщиком. На Бульварах тогда как раз шло активное строительство, и Дюсэ еженедельно приносил домой неплохие деньги, пока не погиб, сорвавшись с лестницы. Единственный сын, Фабьен, в раннем детстве упал с тачки, на которой мадам Дюсэ везла на продажу уток и гусей. Поначалу казалось, что малыш отделался легким испугом; увечье проявило себя позднее. Фабьен, ныне десятилетний, почти не вырос, его позвоночник был сильно искривлен, а одна нога не действовала. Бедняжка еле-еле ковылял, опираясь на костыли, волоча бесполезную сухую ногу. При этом личико у него было премилое, а нрав на диво кроткий. Остро сознавая свое несчастье, Фабьен хранил в сердце тайное упование – умереть ребенком, чтобы, подобно камню, не повиснуть на материнской шее. Об этом он неустанно молил Бога. Мартина Дюсэ, однако, души не чаяла в своем обездоленном сыне. Любя Фабьена болезненно и самоотверженно, эта женщина прониклась мстительным чувством к Господу Богу. Она пошла дальше: когда кюре, раз за разом не обнаруживая мадам Дюсэ на мессе, вздумал упрекать ее в пренебрежении религиозными обязанностями, Мартина прямо в лицо ему заявила, что в Бога больше не верит. О, какой речью она тогда разразилась, как развевались ее юбки, когда она – сущий смерч – наскакивала на своего пастора!

– В кого мне веровать-то? Ах, вот в него? А что он МНЕ хорошего сделал? Что, я спрашиваю? Было время – я день и ночь молитвы возносила, и к мессе ходила, и на исповедь, и в день Торжества Девы Марии [32] четки перебирала, на каждую бусину по молитве; и что же? Муж мой погиб? Погиб! Сын увечье получил? Получил! Я не сдавалась, веры не теряла; святые угодники сто раз уже могли дело исправить – так я их обхаживала! Сколько я денег, честно заработанных, в церковь снесла, чтоб, значит, моего мальчика особливо в молитвах поминали, чтоб исцелился он! А новенны [33] кто читал? А свечи кто ставил без счету? Кто постился, даже когда дозволено скоромное есть? Кто паломничества совершал? Я! А сын мой как был увечный, так увечным и остался! Посмотрите на него! Ведь это ангел во плоти! У него же и мысли худой сроду не заводилось, не говоря о дурных поступках! И вы еще меня дурить вздумали? Поверю я, как же, будто сидит на небе добрый боженька, коли такому невинному созданию, как мой Фабьен, нет исцеления, коли молитвы не действуют, хоть утром их возноси, хоть вечером! Не дождетесь, отче! Церкви – они для того понастроены, чтобы вашему брату жирно жилось, а Бога-то в них и нету! Спасителя, говорите, надобно только попросить – и Он больного исцелит? Так я вам другое скажу: испарился ваш Спаситель, в воздухе растаял! Если б вы с амвонов правду говорили, бедные души вроде моей утешение бы обрели в горестях; но вы лжете! Все – ложь! Когда человеку плохо, он сам карабкается да бьется; он и от соседей-то слова доброго не слышит, а тем паче – от этих ваших святых. Вы меня к мессе зовете? А я не пойду! И на исповедь тоже, и ни единый мой грошик больше не звякнет об вашу медную тарелку, так и знайте, преподобный! Дурой я была, потому что только круглая дура может столько лет верить в Бога и за все свои слезы да молитвы ни знака от Него не получать, ни надежды, что будет этот знак. А теперь – кончено! Пожалуй, мир наш растреклятый кто-нибудь да сотворил, только вот что я скажу: злыдень это был. Мог бы толику доброты вложить в людские сердца, да не вложил; ну а резону я и вовсе не вижу! Разве кто в здравом уме сляпает мир, где все живое смерти обречено, и пользы от этого ни малейшей? Короче, не смейте мне о Боге талдычить – хватит, наслушалась вранья, насмотрелась злодеяний. Бог! Да если бы Он существовал, разве стал бы просто так, от делать нечего, издеваться над своими творениями?

Кюре, которому пришлось выслушать эту кощунственную, прямо-таки варварскую тираду, в замешательстве и страхе капитулировал перед мадам Дюсэ и не замедлил объявить ее бесноватой, а бесноватых, как известно, к Святому Причастию не допускают. Узнав об этом, Мартина разразилась диким хохотом.

– Нет, вы только поглядите, каков милостивец наш кюре! – вопила она. – Если обрядов не соблюдаешь, которые он необходимыми считает, так ты уж и бесноватая! Ишь, по всему приходу раззвонил! Чтоб человека из бесовских когтей вызволить, надобно его причастить: говорят, Сатана бежит без оглядки, едва лишь Святых Даров коснется. Но нашему кюре дела нет, в когтях ты или не в когтях! Погодите, вот я потребую от него причастия, а сама возьму да откажусь! Сколько жирных цыплят с моего птичника угодили в soup maigre [34] этого лицемера и ханжи! – Мартина снова издала язвительный смешок. – Но больше ни один цыпонька не отправится ублажать его чрево! Пускай кюре другую дуру себе поищет, пускай ее пичкает баснями про добренького боженьку, который только и знает, что убивать нас, людей, да всяческими напастями терзать. Нет, с Мартины Дюсэ он больше ничего не получит!

К этой-то грозной фурии примчались Анри и Бабетта. За Мартиной Дюсэ был закреплен прилавок; под неизменным красным зонтом, на простой деревянной скамейке сидела она. В ее пальцах так и мелькали вязальные спицы, взор обращался то к увечному сынишке, который скорчился на коврике у материнских ног, то к уткам, гусям и цыплятам, горой лежавшим на прилавке. Их свернутые шеи бессильно свисали, желтые лапы были связаны бечевками и в теплом свете сентябрьского солнца казались тускло-золотыми.

Мартина Дюсэ, всем своим видом выражая досаду, выслушала сбивчивый рассказ Бабетты о знаменитом кардинале – том самом Феликсе Бонпре, которого почитают святым. Кардинал, говорила Бабетта, нежданно-негаданно остановился у них на двое суток; по словам «мамулечки», он так благочестив, что к нему вполне могут прийти в гости ангелы. Да он и взаправду очень-очень добрый, кроткий и удивительный.

– Мы и сами поняли, потому что это по нему ВИДНО! – волновалась Бабетта. – Мы про Фабьена рассказали все-превсе, а кардинал говорит: я его благословлю и Господу помолюсь об исцелении.

– Не выйдет толку, деточка, – возразила мадам Дюсэ