Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин Страница 5

— В твоей голове — подробная карта и знания выживших, — рассудил я вслух, взвешивая наши жалкие шансы. — А у меня есть зрение прямо сейчас, пара битых кулаков, что в приютских драках выучились бить раньше, чем я сам выучился думать, и быстрые ноги. Нам есть прямой, шкурный смысл держаться вместе, слепая.

Сандра коротко, безрадостно усмехнулась. Но каменное напряжение в её худых плечах чуть-чуть спало.

— Считай стыки, деловой. Разговоры не помогут.

* * *

Где-то далеко после полудня, когда теплушка окончательно провоняла кислым потом, мочой и застарелым, въевшимся в доски страхом, по нашим плотным рядам прокатилось неясное, скрытное шевеление. Какой-то щуплый, вёрткий шкет в грязном мышином пальто с чужого плеча юрко, как хорёк, пробирался между узлами и телами спящих детей. Я бы и ухом не повёл — мало ли кому приспичило по нужде к щелястым дверям, — если бы не его правая рука. Она жила своей, совершенно отдельной, глубоко профессиональной жизнью: воровато, порхая бабочкой, ощупывала чужие холщовые сумки, проверяла на крепость бечёвки, надолго и алчно замирая там, где сквозь грубую ткань угадывались ценные съестные припасы. Торба моего мордатого соседа, Мельника, беспечно торчала из-под лавки толстой лямкой наружу, и по этой самой лямке уже беззвучно, как по маслу, скользило тонкое, отточенное лезвие перочинного ножа.

Сало в его торбе благоухало так густо, пряно и сытно, что у меня полный рот голодных слюней набрался. Я чуял этот божественный чесночный запах сквозь все тошнотворные ароматы немытых тел. Приютская наука гласит чётко и ясно, как устав гарнизона: в чужую драку никогда не лезь, целее будешь. Но мордатый сидел бок о бок со мной. И терпеть, как какая-то крыса жрёт чужое сало, пока я сижу рядом с пустым, мучительно урчащим брюхом, было выше моих скромных сил.

Я мог бы просто толкнуть Мельника локтем в бок, чтобы разбудить, но шкет действовал пугающе быстро. Лезвие уже почти распороло плотную ткань, грязные пальцы вцепились в заветный свёрток. Эшелон как раз сильно мотнуло на очередной стрелке, воришка качнулся, перенося вес.

Я не стал тратить время на слова. Просто резко выбросил вперёд ногу и жёстко, с протяжным хрустом впечатал каблук сапога прямо в голень шкета. Воришка коротко, сдавленно пискнул, теряя равновесие, но инстинкты у него работали отменно: падая, он хищно взмахнул лезвием снизу вверх, метя мне в бедро. Сталь сверкнула в полутьме вагона, распоров ткань штанины и лишь чудом оцарапав кожу.

— Эй, Мельник! — рявкнул я, одновременно перехватывая тощую кисть с лезвием и с силой выкручивая её наружу до хруста суставов. — У тебя крысы харчи тырят!

Мордатый проснулся с оглушительным рёвом разбуженного медведя. Для своей неповоротливой комплекции он среагировал пугающе мощно и быстро. Вскочил, разбрасывая соседей, сгрёб шкета за воротник мышиного пальто так, что тот захрипел, и с невероятной силищей впечатал его лопатками в дощатую стену теплушки. С потолка посыпалась пыль. Нож со звоном брякнулся на пол. Я невозмутимо, хозяйским жестом наступил на лезвие сапогом.

Шкет судорожно задёргался, пуская слюни от страха и пытаясь вырваться, но Мельник только глубже вдавил его в доски, сверля налитыми кровью глазами.

— Ещё раз увижу возле своей торбы, — тяжело, как жёрнов, пробасил он. — Руки с корнем вырву. Понял?

Воришка отчаянно, судорожно закивал. Мельник разжал пальцы-сардельки. Шкет кубарем, собирая щепки и сшибая чужие колени, покатился в другой конец трясущейся теплушки, только грязные пятки сверкнули в полутьме.

Мордатый тяжело, со свистом дышал. Деловито ощупал надрезанную лямку, сердито засопел, покосился на мой сапог, под которым покоился трофейный нож, и молча полез в свой бездонный мешок. Вытащил свой собственный нож-тесак, щедро отмахнул здоровенный кусок сала с толстыми мясными прожилками и протянул мне на своей широкой, мозолистой ладони.

— Пит, — буркнул он басом, глядя исподлобья, как молодой упрямый бычок. — Я с мельницы.

— Марк.

Сало я принял без всякого жеманства и ложной скромности. Отказываться от честно заработанного куска в приюте не принято, за такое могут и побить, решив, что ты брезгуешь. На том и сошлись, без лишних слюнявых соплей и громких клятв в вечной дружбе до гроба. Как любили философски поговаривать у нас на заднем дворе: хочешь понять, что за человек стоит перед тобой, посмотри внимательно, как он отдаёт долги. Пит расплатился мгновенно, без лишних пустых слов и не торгуясь за каждый грамм. Взял услугу на карандаш. Нормальный, правильный парень, хоть и деревенский увалень.

Ближе к густым, сизым сумеркам с плановым обходом в вагон заявился Брам. Воспитатель с комфортом ехал в тёплом купе с проводниками, пил горячий чай, но каждые несколько часов исправно инспектировал гремящий состав, пересчитывая своих подопечных по стриженым головам. Нас, лоденских приютских, в этом конкретном вагоне набралось всего трое смертников: я да двое мелких, вечно зашуганных погодков с кухонного двора. Брам цепко, по-собачьи выхватил всех троих тяжёлым взглядом из серой колышущейся массы, сухо кивнул каждому, а возле меня притормозил, упёршись руками в бока.

— Прибился уже к кому-то, волчонок? — Он выразительно, с тяжёлым сомнением покосился на слепую Сандру и на широкую пустоту вокруг нас.

— Места тут много, — огрызнулся я, пряча руки в карманы. — Дышать легче, не воняет так сильно.

— Ну-ну, — буркнул Брам и машинально, по старой привычке одёрнул на мне воротник. — Места ему, ишь ты, разборчивый какой. Смотри не потеряйся на просторах, когда спать ляжешь.

И зашагал дальше по узкому проходу — грузный, неторопливый, словно старый дубовый шкаф, глухо позвякивая оторванными пуговицами в бездонном кармане пальто. У самых раздвижных дверей он замер и, беззвучно шевеля толстыми губами, пересчитал нас ещё раз, тыча узловатым пальцем в воздух. Так, на всякий случай, для казённой отчётности.

* * *

К позднему вечеру поезд с натужным, хриплым воем локомотива втянулся в Гиблую милю, и вагонный гомон смолк сам собой, мгновенно, будто всем разом перерезали глотки невидимым ножом. Даже ритмичный перестук железных колёс на стыках сделался каким-то неестественно глухим, вязким и осторожным — хотя казалось бы, мёртвому железу какая разница, по какой земле катиться?

За мутными, густо закопчёнными паровозным дымом стёклами потянулась бесцветная, абсолютно мёртвая земля. Мелькал лес, напрочь лишённый не только зелёной хвои, но и самых мелких ветвей, — из серой, словно присыпанной пеплом почвы торчали лишь голые, гладкие стволы, похожие на обглоданные кости исполинов. Промелькнула забытая богом деревня: вроде и дома целехоньки, крыши из дранки не провалены, и бревенчатый колодец с журавлём на месте,