Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева Страница 5

Они смотрели на меня и видели в основном набор выгод: фамилию, перспективы, машину, правильный круг общения, родителей, которые могут открыть двери туда, куда обычные люди стучат годами.

Алла смотрела бы иначе. Это я понял сразу, еще до того, как заговорил с ней.

Она сидела у окна с книгой, в простом свитере, с собранными кое-как волосами и таким сосредоточенным, почти сердитым лицом, словно собиралась не читать текст, а победить его в честной интеллектуальной драке. В ней не было ни кокетства, ни желания понравиться. И именно это било сильнее всего.

Я тогда не подошел. Просто весь вечер потом не мог выкинуть из головы ее лицо.

На следующий день нашел через знакомых с потока ее имя, факультет, общежитие и уже к обеду стоял у цветочного киоска, чувствуя себя полным идиотом. Белые розы посоветовала продавщица. Сказала, девушкам с серьезными глазами всегда идут белые цветы. Я не спорил. Мне тогда было все равно, какие цветы, лишь бы был повод снова увидеть ее.

После первого вечера стало ясно: я попал окончательно.

Она была не просто красивой — хотя и это тоже, да так, что временами у меня немело под ребрами. Она была настоящей. Неровной, колючей, умной, амбициозной, иногда резкой настолько, что любой другой на моем месте оскорбился бы. Но во всем этом не было фальши. С ней нельзя было играть роль. Она моментально замечала любую неискренность и резала ее пополам одним взглядом.

Рядом с ней мне впервые захотелось быть не «сыном своих родителей», не перспективным молодым человеком с набором стартовых преимуществ, а просто собой.

А это, как выяснилось, и есть любовь. Когда тебе важно, чтобы человек увидел не фасад, а тебя настоящего — и не отвернулся.

Мы стали встречаться почти сразу. Настолько быстро, что со стороны это, наверное, выглядело безрассудно. Я забирал ее после занятий, таскал по городу, возил за кофе в места, куда она сначала отказывалась заходить, потому что «там за один десерт платят как за половину моей недели».

— Ну и что? — говорил я.

— А то, что я не люблю чувствовать себя бедной на чужом празднике жизни.

— Ты не бедная, Алла.

— Очень смешно.

— Нет, серьезно. Бедность — это не отсутствие денег. Это отсутствие внутреннего размаха. У тебя с этим все в порядке.

Она смотрела так, будто не верила ни одному слову, но я видел: ей важно это слышать. Важно, чтобы хоть кто-то видел в ней не только девочку из общаги, а женщину, которой однажды будет тесно в любых чужих рамках.

Иногда она разрешала проводить ее до комнаты, но дальше порога не пускала.

— Почему? — спрашивал я.

— Потому что у нас там Светка, бардак и реальность, — отвечала она.

— Я не боюсь реальности.

— А она тебя и не спрашивает.

Светка, кстати, меня терпеть не могла первые недели две. Смотрела подозрительно, разговаривала так, будто я обязан ежеминутно доказывать, что не собираюсь разбить ее лучшей подруге сердце и скрыться в тумане.

— Ты слишком красивый, — заявила она мне однажды в лоб, пока Алла ушла в душ. — Красивым мужикам доверять нельзя.

— Сильный аргумент, — сказал я.

— Я не шучу. У красивых всегда выбор. А где выбор — там слабость.

— Тогда почему Алла со мной?

Светка поморщилась:

— Потому что она тоже не дура и все видит. Но ей, как и всем нам, иногда хочется поверить в чудо.

Эта фраза задела меня больше, чем я показал.

Потому что чудом я быть не хотел. Я хотел быть чем-то надежнее чуда.

Хотел стать тем, с кем она не пожалеет.

Моим родителям она не понравилась с первого взгляда.

Мать всегда умела улыбаться так, что человеку становилось холодно даже в жару. Аллу она встретила идеально вежливо, без единой ошибки в словах или жестах — и уже к середине ужина я видел, как у нее сужаются глаза от плохо скрытого неодобрения.

Алла держалась отлично. Спокойно. Достойно. Ни разу не дала понять, что замечает эти едва уловимые интонации, эти паузы, эти вопросы с двойным дном.

— Вы, кажется, очень целеустремленная девушка, Алла? — спросила мать, разрезая рыбу так аккуратно, словно проводила операцию.

— Стараюсь, — ответила Алла.

— И кем вы видите себя после окончания университета?

— Собой. Но в хороших условиях.

Отец усмехнулся в бокал.

Мать подняла глаза:

— Прекрасный ответ. Очень… современный.

Я уже тогда понял: она считает Аллу опасной. Не потому, что та невоспитанна или не вписывается в круг. А потому, что у нее есть позвоночник. А женщин с позвоночником моя мать не любила больше всего на свете.

После ужина, когда Алла ушла в ванную вымыть руки, мать повернулась ко мне:

— Не увлекайся.

— Поздно.

— Игорь, я серьезно. Эта девочка слишком явно хочет вырваться наверх.

— И что в этом плохого?

— То, что такие люди любят не человека. Они любят возможности.

Я смотрел на мать и впервые, наверное, по-настоящему злился не как сын, а как мужчина.

— Ты ее совсем не знаешь.

— Зато я знаю жизнь.

— Нет, мама. Ты знаешь только свой круг. И судишь всех, кто не родился в нем, так, будто они заранее в чем-то виноваты.

Когда Алла вернулась, я уже был натянут как струна. Она, конечно, все почувствовала. Но виду не подала до тех пор, пока мы не вышли из дома.

На улице моросил мелкий дождь. Она шла молча, засунув руки в карманы тонкого пальто.

— Прости, — сказал я наконец.

— За что?

— За них.

Она пожала плечами.

— Не извиняйся за чужое высокомерие. Ты же не можешь отвечать за всех.

— Но я отвечаю за то, что привел тебя туда.

Она остановилась и посмотрела на меня снизу вверх. В ее глазах не было слез, хотя я уже тогда знал: если Алле по-настоящему больно, она не плачет при свидетелях.

— Послушай, Игорь, — сказала она спокойно. — Я не собираюсь никому нравиться ценой самой себя. Ни твоей матери, ни кому-либо еще. Если тебе нужна девушка, которая будет улыбаться, молчать и благодарить за возможность сидеть за вашим столом, это не ко мне.

— Мне нужна ты.

— Тогда тебе придется привыкнуть, что я не гнусь.

— А я и не хочу, чтобы ты гнулась.

И это была правда.

Больше всего в мире я хотел, чтобы она осталась именно такой — острой, живой, честной, упрямой. Той, от которой невозможно отвести