Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева Страница 30

Карина согласилась без энтузиазма. Скорее из любопытства и той подростковой внутренней честности, которая иногда оказывается взрослее наших страхов. Мы встретились в том же кафе. Я специально села чуть поодаль, чтобы не давить присутствием, но и не бросать их один на один совсем.

Первые десять минут они разговаривали так, будто обоих прислали на странную обязательную встречу по социальной адаптации.

— Привет.

— Привет.

— Кофе будешь?

— Не знаю.

— Тут нормальный чизкейк.

— Я не люблю чизкейк.

— А, ясно. Я тоже.

Потом Павел сказал:

— У тебя папины брови.

Карина фыркнула:

— Спасибо. Это худший комплимент в моей жизни.

Он неожиданно рассмеялся — коротко, по-настоящему.

И напряжение треснуло.

Дальше стало легче.

Они начали говорить о какой-то ерунде — о музыке, учебе, фильмах, городе, пробках, идиотских учителях, странных привычках Игоря, которые, как выяснилось, у него были одинаковыми даже в отношении людей, выросших в совершенно разных мирах.

— Он тоже три раза перечитывает меню, даже если всегда заказывает одно и то же? — спросила Карина.

— Да, — ответил Павел. — И еще делает вид, что не мерзнет, даже если на улице минус двадцать.

— И злится, когда кто-то неправильно загружает посудомойку.

— О, вот это святое.

Я сидела и слушала их смех — сначала осторожный, потом свободнее — и внезапно почувствовала что-то очень странное.

Не боль.

Не ревность.

Почти нежность.

К этому нелепому, запоздалому, раненому родству, которое возникло не благодаря Игорю, а вопреки ему.

Позже, когда мы с Кариной ехали домой, она долго молчала. Потом сказала:

— Он нормальный.

— Это высокая похвала, — ответила я.

Она пожала плечами:

— Просто… я думала, будет хуже.

— Хуже как?

— Не знаю. Что он окажется злым. Или будет смотреть на меня как на законную дочь, которую хочется тихо ненавидеть.

Я протянула руку и сжала ее пальцы.

— А ты?

— А я думала, что буду на него злиться, потому что он как будто из ниоткуда влез в нашу жизнь. Но это же не он влез. Это папа врал.

Я кивнула.

Да. Именно так.

Взрослые часто путают источник боли.

Дети — реже.

С того дня Павел и Карина начали переписываться. Сначала редко, потом чаще. Я видела, как у Карины смягчается взгляд, когда на экране высвечивается его имя. Видела, как Павел, при всей своей внешней жесткости, вдруг начинает осторожно, почти неловко заботиться: скинул ей контакт репетитора, напомнил про документы в университет, приехал однажды, когда у нее пробило колесо, и меня даже не спросили, надо ли.

Новая линия семьи прорастала в тех местах, где старая еще кровоточила.

И это было одновременно больно и правильно.

Потому что жизнь редко чинит нас прежними деталями. Чаще она приносит новых людей — и тихо, без гарантий, предлагает попробовать собрать хоть что-то живое из того, что осталось.

Глава 32. Павел Учиться быть сыном

С отцом оказалось сложнее, чем я думал.

Ненавидеть на расстоянии было проще.

Нашел образ — трус, богатый козел, который когда-то выбрал удобство вместо нас, — и живешь с ним. Все ясно. Все расставлено. Ты хороший, он плохой. И даже если внутри иногда шевелится что-то вроде любопытства, его всегда можно задавить злостью.

Но как только человек становится живым, схема ломается.

Отец оказался не чудовищем.

К сожалению.

Было бы проще, если бы он оказался самодовольным ублюдком, который и сейчас считает, что деньги решают все. Или лицемером, или хотя бы пошлым богачом с пустыми глазами. Тогда я бы получил подтверждение своей версии мира и ушел спокойный в собственной правоте.

Вместо этого он оказался человеком.

Уставшим. Виноватым. Неуклюжим в попытках приблизиться. Иногда бесяще правильным, иногда неожиданно честным, иногда смешным в своих запоздалых усилиях не спугнуть меня лишним движением.

Первый раз я приехал к нему просто так недели через две после нашего знакомства.

Он открыл дверь сам.

Без пафоса. Без прислуги. Без дежурной «рады видеть». Просто открыл и сказал:

— Привет.

— Привет.

— Проходи.

Я прошел.

Дом у него был большой. Не безвкусный, как я себе представлял, а… жилой. Слишком дорогой, да. Слишком правильный, да. Но не мертвый. В нем чувствовалась женщина. И не Лена какая-нибудь, а настоящая хозяйка, у которой есть вкус, терпение и внутреннее право на пространство.

Я сразу понял: Алла здесь везде.

Это тоже оказалось болезненно.

Потому что дом, в котором так много одной женщины, не очень сочетается в голове с мужчиной, который годами бегал по чужим постелям.

— Чай? Кофе? — спросил отец.

— Виски и психолога.

Он неожиданно усмехнулся:

— Виски есть. Психолог позже.

Это была первая шутка между нами.

Странная. Кривая. Но первая.

Потом мы сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал о ресторанах. Не как бизнесмен на презентации. А как человек, который действительно любит то, что делает. Как выбирает поваров, почему не переносит халтуру, зачем лично ходит по залам после закрытия, почему запах свежего хлеба утром для него до сих пор лучшая часть работы.

Я слушал и ловил себя на мерзком, почти детском ощущении: мне интересно.

Интересно, как он думает. Как злится. Как объясняет. Как у него дергается угол рта, когда он говорит о неприятном. Как он вдруг становится почти молодым, когда загорается какой-то идеей.

Вот это и было самым тяжелым.

Не узнать, что отец — монстр.

А узнать, что в нем есть части, которые могли бы мне понравиться, если бы он был рядом раньше.

Однажды он позвал меня на объект.

Новый ресторан, стройка, шум, запах пыли и кофе, везде люди, матерящиеся так творчески, что мне даже понравилось. Он ходил по помещению собранный, резкий, внимательный, и все слушали его не из страха, а потому что он действительно понимал, о чем говорит.

В какой-то момент он отвлекся, а ко мне подошел один из его старых сотрудников и сказал:

— На шефа похож. Прям видно.

Я тогда чуть не послал его.

Не потому, что обиделся.

Потому что слишком сильно попало.

Похож.

Вот оно. То, за чем я вообще, если честно, и пришел в жизнь этого человека. Не за фамилией. Не за деньгами. Не за красивой поздней моральной компенсацией.

За сходством.

За подтверждением, что я не вырос из пустоты.

Позже, когда мы остались вдвоем, я спросил:

— Ты жалеешь?

Он даже не уточнил, о чем.

— Каждый день, — ответил сразу.

— Удобно. Особенно через двадцать три года.

— Да. Удобно мне уже не будет никогда.

И я поверил.

Не простил.

Но поверил.

Наверное, сыном не становятся в один день, даже если биология давно