Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева Страница 17

Он стоял у двери, потом медленно подошел к креслу и сел, не спрашивая разрешения. И почему-то именно это добило меня окончательно. Не наглость — право. В нем было право на эту резкость, на эту прямоту, на весь тот лед в голосе, который я услышал сразу и от которого внутри все сжалось.

— Сколько тебе лет? — спросил я, хотя вопрос был идиотский.

— Двадцать три.

Двадцать три.

Эта цифра ударила не хуже кулака.

Двадцать три года назад я сделал выбор, который потом много раз вытеснял из памяти, рационализировал, прятал под слоем новых дел, обязательств, ответственности, собственной версии биографии. И вот теперь этот выбор сидел передо мной — взрослый, живой, дышащий, злой — и смотрел так, будто имел полное право судить.

А он имел.

— Как ты меня нашел? — хрипло спросил я.

Он пожал плечами:

— Интернет. Пара старых документов. Знакомые моей матери. Не так сложно, если очень хочешь.

Моей матери.

Я сглотнул.

Настя.

Имя всплыло сразу, болезненно и ясно, как шрам, который никогда не зажил, просто побледнел со временем. Настя была из того периода моей жизни, когда мне казалось, что я могу все. Молодой, голодный, злой на родителей, на ожидания, на необходимость соответствовать, я метался между амбициями и жаждой доказать миру, что сам построю себя. Настя появилась в очень неправильный момент и именно поэтому стала такой опасной.

Теплая. Простая. Живая. Без игры. Без расчета.

С ней было легко.

Легче, чем с Аллой? Нет. По-другому. С Аллой у меня сразу горела кровь. Был вызов, притяжение, сильное чувство, в котором было столько же счастья, сколько страха. С Настей было тихо. Мягко. Уютно. Она любила меня без условий — и в какой-то момент я, избалованный этим принятием, позволил себе слабость.

Только проблема была в том, что в тот момент я уже был с Аллой.

Не женат еще. Но уже с ней. Уже знал, что люблю именно ее. Уже понимал, с кем хочу жизнь.

И все равно совершил то, за что потом ненавидел себя много лет.

Краткая связь. Ошибка. Порыв. Трусость. Называй как хочешь — суть не меняется.

Когда Настя сказала, что беременна, я испугался так, как не пугался, наверное, никогда.

Не ребенка.

Последствий.

Правды.

Разрушения.

Необходимости отвечать за то, что сам натворил.

Я до сих пор помню тот разговор почти дословно. Ее руки, дрожащие на коленях. Белое лицо. И глаза — не истеричные, не обвиняющие, а скорее потерянные. Как у человека, который сам еще не понимает, почему мир вдруг стал другим.

— Что будем делать? — спросила она тогда.

А я, вместо того чтобы сказать: я разберусь, я рядом, это мой ребенок, — выбрал единственную фразу, за которую потом мысленно бил себя годами.

— Я помогу деньгами.

Вот так просто.

Как будто деньги могли заменить имя отца.

Как будто можно откупиться от жизни, которую ты уже создал.

Настя смотрела на меня тогда долго. Очень долго. А потом кивнула. Не потому, что согласилась. А потому, что, видимо, в ту секунду что-то во мне увидела окончательно.

Трус.

Я дал ей деньги. Попросил уехать. Исчезнуть. Не ломать мне жизнь. Не приходить. Не искать. Не говорить Алле.

Она исчезла.

А я женился. Строил бизнес. Растил дочь. Изменял жене. Делал вид, что контролирую последствия своих решений.

И вот эти последствия сидели сейчас напротив меня.

— Мать умерла два года назад, — сказал Павел.

Я вздрогнул.

— Что?

— Рак, — ответил он без выражения. — Поздно нашли. Поздно лечили. Поздно надеялись. В общем, все как у людей.

Слова были произнесены спокойно, но от этого становились только страшнее.

Я опустил глаза.

Настя умерла.

Где-то в мире два года уже не существовало женщины, которой я когда-то сделал больнее, чем имел право. И я даже не знал об этом.

— Мне жаль, — сказал я глухо.

Павел коротко усмехнулся:

— Вам много чего должно быть жаль.

И здесь тоже он был прав.

Я встал, подошел к окну, потом обратно. Сел. Снова встал. Внутри началась та старая, давно знакомая паника, когда сознание еще пытается сохранить внешний порядок, а в глубине уже рушатся несущие конструкции.

— Зачем ты пришел? — спросил я наконец.

— Посмотреть, какой вы, — сказал он. — Понять, из какого материала сделан человек, который бросил мою мать и меня.

Я закрыл глаза на секунду.

— И что? Понял?

— Пока вижу, что вы очень хороший костюм и очень плохо держите удар.

Я бы, наверное, даже усмехнулся в другой ситуации.

Сын. Мой сын. Упрямый, злой, жесткий на язык. До горечи живой. До боли похожий.

— Ты имеешь право на злость, — сказал я.

— Спасибо, что разрешили.

— Я не разрешаю. Я признаю.

Он смотрел настороженно. Видимо, ждал привычного взрослого набора: оправданий, давления, денег, приказов, попытки купить тишину. Я сам ждал от себя чего-то подобного — многолетняя привычка решать проблемы ресурсом, а не сердцем. Но в этот раз это было бы не просто подло. Это было бы бессмысленно.

— Я поступил как трус, — сказал я прямо. — И если тебе нужно это услышать, то да: виноват. Полностью. Перед тобой. Перед твоей матерью. Перед всеми.

В его лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть.

— И все? — спросил он.

— А что еще я могу сказать?

— Не знаю. Например, что вы хотя бы раз хотели нас найти.

Я не ответил сразу.

Потому что правда была сложнее короткого слова.

Хотел ли я? Да. Иногда. Особенно в первые годы. Особенно ночами, когда совесть вдруг просыпалась и начинала говорить человеческим голосом. Но каждый раз я давил эту мысль. Потому что искал бы не из силы, а из вины. А потом убеждал себя, что, раз Настя не ищет, значит, так лучше для всех. Удобная ложь. Очень взрослая. Очень подлая.

— Хотел, — сказал я тихо. — Но не сделал.

— Потому что боялись?

— Да.

Он отвернулся, провел ладонью по лицу.

И в эту секунду мне впервые стало ясно, что за его жесткостью стоит не только злость. Там была и другая боль. Та, с которой приходят не мстить, а все-таки искать.

Он пришел не только обвинять.

Он пришел узнать, есть ли смысл в слове «отец», если его у тебя никогда не было.

— Я не пришел за деньгами, — сказал Павел, не глядя на меня. — Сразу предупреждаю, чтобы вы не унижались предложением.

— Я понял.

— Мне от вас ничего не нужно.

— Врешь, — сказал я неожиданно даже для себя.

Он резко поднял голову.

— Что?

— Иначе тебя