По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский Страница 92

— По вашему приказанию командир взвода Борейко…　

Не помню, какое задание дал ему Каплун — что-то по разведке; я смотрел на него и думал: «Это — не тот. Но ведь тоже Борейко и тоже из Столина. Надо поговорить с ним».　

Для начала спросил:　

— Товарищ Борейко, вы тоже были в столинской подпольной организации?　

И был озадачен ответом.　

— Я ею руководил.　

— Как? Молодежной?　

Степан Павлович улыбнулся и, кажется, хотел поправить его, а Борейко ответил серьезно и даже с некоторой строгостью:　

— Нет, молодежью руководил мой старший сын — Сашка.　

— Значит, была и другая организация?　

— Была. Но работали мы вместе.　

Каплун объяснил:　

— Дело в том, что молодой Борейко ушел в партизаны раньше. И отрядом командует он. Вот вы и знаете только про него.　

— И отец у него в отряде?　

— Да, командиром взвода.　

— Ну и как же, товарищ Борейко, должно быть, это не особенно приятно— быть в подчинении у сына?　

— Нет, почему же? Я его слушаюсь, а он меня слушается, когда надо. Одно дело делаем… А у меня во взводе еще один сын, младший.　

— Вы что же, всей семьей партизаните?　

— Почти. Приходится. Сами знаете, какое положение.　

Время у него еще оставалось — на задание идти вечером, но он был неразговорчив и сослался на молодежь: они тоже активно работали, они все знают, да и расскажут они лучше. Вот хотя бы Ободовский. Правда, сам-то он не так молод, но учитель, все время с молодежью. Он сейчас здесь, его можно позвать.　

— Можно позвать, — подтвердил Каплун. — Познакомитесь. Он у нас, как Маяковский: хочет, чтобы стих был на вооружении наравне с винтовкой.　

Я и сам знал, что Ободовский пишет стихи: они доходили до нас, и мы использовали их в своих листовках. Но автор на первых порах несколько разочаровал меня: совсем не похож на Маяковского — невысок, худощав, белокур. И только после беседы с ним я почувствовал, что под внешней его незаметностью, под наружностью скромного работяги-учителя таятся незаурядные способности и горячее, порывистое сердце.　

А еще через несколько дней, встретившись с Борейко-сыном, я сразу узнал его по сходству с отцом: такой же он был высокий и стройный, такой же чернявый и смуглый, такие же смелые глаза и густые брови, чем-то напоминавшие крылья. Разговор с ним как бы подытожил все то, что я знал до сих пор о столинских подпольщиках вообще, и в частности о партизанской семье Борейко.　

Отец, Иван Михайлович, — старый Борейко, как называли его в отряде, — столинский крестьянин, бедняк из бедняков, рос без отца, учился только четыре зимы и вдоволь хлебнул горя в панской Польше. С 1930 года он уже вел подпольную работу, подвергался преследованиям, сидел в тюрьме. Вздохнул полной грудью только в 1939 году, а в 1941-м новые захватчики заполонили Полесье, и снова пришлось начинать подпольную работу.　

Старший сын его, Сашка, — молодой Борейко — ко времени фашистского нашествия был семнадцатилетним комсомольцем. Немцы наступали, в городе готовились к эвакуации, и Сашка решил уходить на восток вместе с отступающей Советской Армией. В конце июня, когда советские учреждения начали уже выезжать из города, его вызвал секретарь райкома комсомола Лехт.　

— Здравствуй. Садись. — Указал на диван и сам сел с ним рядом.　

Разговор начался с самых обыденных по тому времени вопросов — о войне, о трудностях, об эвакуации, но Сашка сразу догадался, что его ждет какое-то серьезное поручение. И в самом деле, Лехт сказал, что есть решение оставить Александра Борейко в Столине для организации подпольной комсомольской работы.　

С этого и началось. В городской школе провели первое собрание будущей подпольной группы, наметили задачи, распределили обязанности. В то же время создана была и группа старших товарищей, которую возглавлял старый Борейко. Когда фашисты пришли, обе группы действовали согласованно, а иногда и вместе.　

Молодой Борейко еще мальчишкой обучался у цирюльника, овладел этим ремеслом и теперь устроился в парикмахерскую. Здесь, в самом центре Столина, и сосредоточено было руководство работой молодежной группы. Здесь, во время стрижки или бритья обменивались товарищи условными знаками и условными фразами. Сашка, наклоняясь к намыленной щеке клиента, шепотом передавал ему указания, незаметно совал в карман записку или листовку.　

Фашисты сожгли все библиотечные фонды города, а молодые подпольщики собирали, где могли, советские книги и давали их читать своим соседям и знакомым, а те — своим, а те — опять своим и т. д. Конечно, это не заменяло библиотек и только в ничтожной степени удовлетворяло потребности читателей, но и это нужно было делать. Это было первым этапом агитационной работы. Следующим этапом были листовки. Подпольщики тайком слушали советские радиопередачи и на маленьких клочках бумаги, вырванных из обычных школьных тетрадей, рассказывали правду о войне, призывали людей к борьбе с захватчиками. Белые листки расклеивались ночью на стенах домов, и утром, прежде чем полицаи сорвут, многие из жителей успевали прочесть их.　

Вот текст одной из таких листовок, расклеенных по городу в половине 1942 года:　

«Каждый метр советской земли горит под ногами ненавистных захватчиков. Тысячи советских людей взяли оружие в руки и поднялись на священную борьбу против ненавистных врагов. Партизанские силы растут　с каждым днем. Мы не дадим жить захватчикам. Они пожнут то, что посеяли. За наши города и села, сожженные ими, за издевательства над народом мы будем мстить врагу безжалостно и непрерывно.　

Но партизанам должен помогать каждый сознательный советский человек, каждый, кто дорожит нашей родиной и родной советской властью, каждый, кто ждет возвращения своих.　

Не верьте обману фашистских выродков и их холуев — полицаев и разных старост. Это предатели и подлецы. По каждому из них плачет веревка, и им не миновать ее.　

Не давайте фашистам ни килограмма зерна, сала, картофеля, ни литра молока. Прячьте все и помогайте партизанам.　

Пополняйте партизанские ряды!»　

Не ограничиваясь агитацией, молодые подпольщики собирали оружие, готовясь создать свой партизанский отряд, и вместе со старшими товарищами практически боролись против всех фашистских мероприятий.　

В начале 1942 года стало известно, что гитлеровцы отобрали у местных жителей более 200 откормленных свиней, около 100 коров и оставили их на станции Горынь в ожидании эшелона. По заданию руководства подпольных групп (в данном случае — обеих) несколько