8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 7

Очнувшись, первым я увидел заплаканное мамино лицо. «Я же говорила не ходить туда после ливней, дурачок», — бормотала она. Несмотря на укор в голосе, я знал, как она рада меня вернуть — целого и в сознании. Врач сказал, это практически чудо. Он ожидал, что начнется инфекция и левая нога останется покалеченной, а левое ухо — навечно закрытым к звуку. Но я их сохранил. Конечно, я до сих пор прихрамываю на левую ногу, левое ухо потеряло слух на семьдесят процентов, они покрыты шрамами разных размеров и цветов. Но какая разница? Они пережили — а с ними я — взрыв противопехотной мины. Врач с гордостью объявил меня единственной известной ему жертвой мины, что вышла из больницы со всеми руками и ногами.

Но я знал, что я не их чудо. Я чудо Ялу. Говорили, она принеслась в больницу взмыленная, как дикое животное, в чогори, жгуче-красном от моей крови.

Она пробежала без остановки, прижимая меня к груди, от Кымпари до Мунсана — приблизительно двенадцать километров по грунтовой вьющейся горной тропе, беспощадной и недружелюбной даже к могучему «кракену» — американскому военному грузовику. Местные поговаривали, будто это привидение мужчины внутри нее проявило выдержку. А мне она казалась маленькой богиней в обличье хрупкой девушки.

Выздоравливать было приятно. Не надо было ходить в школу; впервые за очень долгое время я стал центром внимания матери; селяне почитали меня за какого-то героя войны, часто навещали и приносили рисовый пирог на пару и горько-сладкий сок женьшеня. Единственным недостатком было то, что я не видел Ялу, потому что мне не разрешалось покидать дом. Мама боялась, что меня опять потянет к реке, и всеми силами этого не допускала. Но я слышал, что туда ходил отец: собрать на месте взрыва медные осколки и порох, чтобы продать за приличные деньги.

Как ни странно, я и сам не торопился встретиться с Ялу. Я чувствовал, что теперь мы неразрывно связаны, что в будущем нашим дорожкам уготовано пересечься. И я не торопился, репетируя речь которую произнесу, когда встану на ноги, чтобы выразить ей свою благодарность, все свои чувства, — не имея не малейшего понятия, что больше никогда ее не увижу.

Ён пришел в полнолуние — в осеннюю ночь перед началом долгого праздника Чхусок. Он знал, что мой отец на ночной смене. «Теперь мы с братом знаем все об армии в наших краях», — сказал Ён, его так и распирало от гордости.

Мы сели на деревянной завалинке на заднем дворе. И минуту любовались тучной луной, заливавшей нас золотым светом, — любовались молча, словно парочка черепах. Я старался не показывать, но на самом деле был рад видеть Ёна. Я скучал, грустил, что он меня не навещал.

Признавшись в этом, я увидел, как его лицо ожесточилось, как на верхней губе поблескивал пот.

— Так, значит, ты ни хрена не знаешь, что было.

— О чем ты?

— О том, что сеульские шастали вокруг нашей деревни.

Я энергично покачал головой, заметив в его глазах зловещий отблеск — желтый блик тревоги, возбуждения.

— Обещай, что никому ни хрена не расскажешь, ни единой душе, даже матери или сестре, — прошептал Ён с легкой дрожью в голосе.

Я прикусил растрескавшуюся губу. Почувствовал, как язык смочила кровь. Кивнул, чтобы Ён продолжал.

— По округе ходят слухи, но только мы с братом знаем все. Ты же в курсе, что мой брат давно положил глаз на Ядаду. — Он помолчал пару секунд, искоса всматриваясь в мое лицо. Раскаяние, любопытство, жестокость — во взгляде было все сразу. Как и положено настоящему мастеру допросов. — Однажды ночью брат пошел на свиноферму, ну знаешь, чтобы составить ей компанию — он часто это вытворяет, когда напьется. — Ён прервался, чтобы хихикнуть из-за каких-то его с братом отвратительных воспоминаний — мне об этом и задумываться не хотелось. Мне хотелось только одного: услышать, что случилось с Ялу.

— Продолжай, — сухо велел я.

— Повезло, она оказалась на месте, и брат попытался завести с ней разговор, а потом, ну знаешь, пощупать… Бедняжке наверняка там ужасно одиноко.

Голос Ёна напоминал голос Вана. Мое лицо стало гранитом. Я не мог шевельнуть языком. Перед мысленным взором я видел, как мои пальцы смыкаются на горле — Вана или Ёна, я не знал и сам.

— Ну, они повозились, и боже, брат говорит, тощая стерва крепкая, что твои бычьи жилы. А когда он наконец запустил ей руку в трусики, его ждал хренов кошмар! Хреново безумие! Потому что он обнаружил…

— Что она мальчик? — перебил я, вспотев от отчаянной надежды.

— Нет! — вскрикнул Ён, наморщив черные брови. — Ты охренел? Нет, извращенец ты мелкий. — Ён пронзил меня взглядом, долгим и тяжелым. — Брат нащупал что-то холодное, тяжелое и металлическое — пистолет.

— Пистолет?

Ён жестом велел мне притихнуть, пригнулся и опасливо огляделся, как будто кто-то мог притаиться за кустом и записывать наш разговор. Потом, понизив голос, нарушил короткую паузу:

— Они боролись дальше, и, понятно, мой брат побеждал, но пронырливая сука тайком схватила камень и приложила ему по башке. И дала деру. Но брат уже завладел пистолетом, так что выстрелил ей вслед. И услышал вопль.

«Вопль» — это слово встало валуном у меня в горле.

— И пистолет-то у нее был необычный. Ну ты знаешь, мой братец может отличить М тысяча девятисотый от М тысяча девятьсот одиннадцатого даже в темноте, на ощупь. Но пистолет был даже не американский. На его рукоятке виднелся странный кружок с маленькой звездочкой. — Ён сделал глубокий вдох. Всмотрелся в меня выжидающе, рассчитывая на конкретную реакцию, но я ничего не понимал. — Не дошло? — Он вздохнул. — Пистолет производства гребаных коммунистов. Эта драная сучка — с Севера.

Тишина — острая, как игла.

Я увидел слона — несоразмерного слона истины, вдруг возникшего голым, перекрыв все поле зрения исполинским задом. Мой рот раскрылся, но слова не шли.

Ён достал сигарету и закурил.

— Говорят, это Макаров. Гребаный советский пистолет, друг. Даже брат ничего такого раньше не видал. — Ён глубоко и нервно затянулся. — Мы с братом, ну ты знаешь, патриоты. И все рассказали. В тот же день деревня кишмя кишела от приехавших из Сеула. Многие даже без формы ходили. Серьезные мужики, слушай. Они взяли с нас обещание не говорить никому ни слова. Вот и ты теперь следи за языком, — напомнил