8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 66

Хотелось признаться, что я не столько биограф, сколько безвестный автор некрологов, но в такой момент возражать не хотелось, поэтому я промолчала.

— Вы уже наверняка знаете о ней не меньше меня, — сказала Ми Хи. — Да, госпожа Ли?

— Судя по всему, нет, — честно ответила я. Но не смогла себя заставить признаться, что до сих пор даже не верила до конца в существование Ми Хи. Только сказала, что не знала о ее приезде.

— А госпожа Мук об этом знала? — спросила я.

Ми Хи фыркнула — точная копия матери.

— А вы как думаете? — Она снова вскинула пальцы клицу, изогнув брови. — Конечно, знала.

Я рассказала о семи блокнотах, которые мне вчера отдала госпожа Мук.

— Она просила изменить имена персонажей? — спросила Ми Хи.

Я ответила, что нет.

— Вот видите? — Ми Хи закрыла глаза. — Если бы она собиралась жить дальше, попросила бы. Она знала, что делала. — Ее голос затих. Она закрыла лицо ладонями. Сделала несколько глубоких вдохов, потом вернула руки на стол. Ни слезинки, хотя глаза и покраснели. Потом она шепнула мужу на корейском, что хотела бы поговорить со мной наедине.

— Конечно, — ответил он, к моему удивлению, на безупречном корейском. Перед тем как уйти, прижал ее к себе и долго целовал в висок.

— Я приехала, чтобы забрать маму к нам, в Америку, — вздохнув, начала Ми Хи. — И она об этом знала. Раньше я, сами понимаете, не приезжала из-за наших необычных обстоятельств, но мы регулярно общались.

«По телефону», — подумала я, вспомнив, что полиция так его и не нашла. Я тайком обыскала ее тело, а потом всю поляну, но тоже осталась с пустыми руками.

— Решив сдаться Южной Корее, мы залегли на дно. А потом и еще глубже. Я переехала в Америку с мужем-американцем. Мы ждали, пока я получу гражданство и смогу легально пригласить мать к нам. Так мы хотели — чтобы все было легально, потому что уже устали скрываться. Когда она рассказала об опухоли, я ответила, что это неважно. Все равно сколько, но она будет жить с нами. — Ми Хи резко отвернулась от меня к стене кабинета, завешенной фотографиями детей директора Ха Ам. — Мама так любила Арама, своего внука. — Ми Хи не сдержала дрожь в голосе, но смогла побороть слезы. — Я знала, что ей не хочется уезжать из Кореи. Знала, что ей не хочется в другую страну, в ее возрасте. Она боялась, что будет для нас обузой. Я не сомневалась, что после переезда она передумает. Но все, что она могла сказать хорошего о нашем плане: «Что ж, будет славно видеть Арама каждый день». — Она уронила голову на грудь. Сложив ладони, опустила их между коленей. Словно извинялась. — Мама знала, — произнесла она едва слышно. — Знала. Что под моим присмотром ей такое уже не провернуть.

Какое-то время Ми Хи сидела тихо и неподвижно. Потом выдавила улыбку. Ее покрасневшие глаза поблескивали от напряжения.

— Чего она точно не хотела, так это чтобы я тут разрыдалась, — сказала она, шмыгая носом. — Она плохо переносила сентиментальность. Не любила показывать свои чувства и видеть чужие. Даже мои. — У нее вырвался печальный смешок. — Единственное исключение — папа. Их чувствам не было конца и края. Никогда не видела, чтобы пары в Северной Корее демонстрировали такую близость. Их даже однажды арестовали за нарушение общественного порядка. Потому что они держались за руки на людях, в Пхеньяне шестидесятых. — Глаза Ми Хи были на мокром месте, но она все-таки улыбалась. — Мама говорила о смерти папы всего раз — когда сообщала мне новость. И больше об этом не упоминала. Она чувствовала себя виноватой в том, что мы живем на Юге под новыми именами, а он умер в одиночестве в Северной Корее.

— Думаете, она решила поступить так же — умереть в одиночестве себе в наказание? — спросила я.

Ми Хи молчала. Утерла слезы со щек ладонью, на пару мгновений спрятав от меня взгляд.

— Вряд ли, — ответила я сама себе.

Она молча уставилась на меня красными глазами.

— Может, это одна из причин, не знаю. Но явно не главная. — И уж в этом я была уверена.

Я спросила, есть ли и у нее геофагия, гадая, не передается ли это по наследству.

Сначала ее взгляд опустел, потом она с недоумением нахмурилась. Тогда я поняла, что она просто не знает этого слова. И объяснила.

Ми Хи ответила, что нет, что она приемная дочь, поэтому не знает, передается ли это по наследству. Прошептала, что не знала и о геофагии у матери — та никогда не рассказывала.

В одном Ми Хи, пожалуй, не ошибалась: я неплохо знала госпожу Мук, даже лучше, чем думала сама. Какая странная это штука — человеческая близость, размышляла я. Порой мы доверяем незнакомцам секреты, которые не можем открыть самым близким. Вдруг у меня заныло все тело до самых костей — нахлынула тоска. Мне будет не хватать госпожи Мук.

Я спросила Ми Хи, готова ли она увидеть тело.

Говорят, мы то, что мы едим. Госпожа Мук перепробовала землю везде, где побывала за жизнь. А значит, она была не только разными людьми, но и разными местами.

Она говорила, земля Пхаджу напоминала ей о северокорейской родине. Пхаджу так близко к Северной Корее, что в тихие дни до сих пор слышно, как северокорейские динамики твердят об устаревших обещаниях, о былой славе. О месте в прошлом, куда уже не вернуться.

Когда я спросила, готова ли Ми Хи увидеть тело матери, та попросила сперва описать, как та выглядела, когда ее нашли. Описать как есть, не приукрашивая. «Мама вырастила меня сильной, — сказала она. — Я выдержу правду».

И я рассказала правду, как ее увидела.

Мы нашли госпожу Мук на маленькой полянке среди высоких берез.

Снова дул ветер с севера, и мне показалось, будто повеяло нагретой солнцем помойкой. Но потом, когда я сделала шаг, когда присела рядом с ней, запах переменился. Стал и странным, и незнакомым. Могу сравнить его только с ёлму-ча — корейским чаем из кукушкиных слезок. Это непрозрачный злаковый чай, такой густой и молочный, что иногда кажется, будто глотаешь кашу. У него успокаивающий аромат сливок и орехов. Вот в чем ирония санака — «приторного и отвратительного». Это им веяло от ее губ и обеих ладоней. Под ногтями виднелись темные полукруги зелени.

Руки раскинулись по зеленой земле. Белая копна волос у спящей