Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой Страница 6

Потому что смерть только кажется всесильной. Жизнь всегда побеждает.

Всё это наша земля

Вагончики, летящие по ажурным эстакадам, выглядели кадром из научно-фантастического фильма. И в названии тоже чудилось что-то такое научно-фантастическое. «Маглев» – Магнитная монорельсовая железная дорога. Пока еще не сама дорога, только проект – но у него, Федора Чичагова есть шанс стать одним из тех, кто сделает фантазию реальностью. После университета он уже успел заработать себе имя, получить несколько призов на международных архитектурных выставках, но главное – по его чертежам и расчетам уже возводились настоящие здания, а некоторые уже и были завершены. Федор потихоньку их навещал – просто посмотреть, удобно ли там людям, счастливы ли они, радостны ли.

И вот – проект вокзала для скоростного монорельса, в котором сплелись ажурная вязь русского зодчества и фантастическая устремленность в будущее, в космос, к звездам. Так, наверное, мог бы выглядеть даже космопорт какого-нибудь двадцать третьего века – в воображении кого-то из наших предков, сказочников или художников, любящих и бережно хранящих красоту русской старины.

Ох, что-то еще скажет высокая приемная комиссия… Одобрят ли важные именитые судьи его проект?

Вот бы заснуть – и проснуться через две недели, когда все будет уже решено…

…что-то холодило шею. Железное что-то. Ах да, кольчуга. От соседа, бывшего княжеского сотника, досталась. Тот ни росточком, ни иными статями не вышел, хотя воином был знатным. В кольчугу его Пахому или там Липату не втиснуться, а Федьке как раз впору пришлась. Тяжеловата, но он для своих двенадцати годков вполне крепок. Да и тяжесть эта кольчужная – не тяжесть, словно бы тот, кто раньше ее носил, свои силы и ухватку с доспехом передал. Надежность в ней. Левую руку оттягивает щит. Пальцы правой сжимают древко копья, пяткой упертого в землю, наконечник смотрит в дальний горизонт, на котором словно туча темная. Легла, растянулась что вправо, что влево – татарское войско огромно, тьмы их, и тьмы, и тьмы. От Ивановских слобод подходят.

А они – вот тут: совсем рядом с ним Липат, чуть дальше Пахом, Федул, Яков… И он. Такой же, как они. Что с того, что ему двенадцать, а Пахому – чуть не полвека. Федька и с косой, и даже с плугом не хуже старших управлялся. Пока степняки не пришли…

За спиной – он и не оборачиваясь чуял – медленно двигалась Волга, которую татары зовут Итиль. Говорили, что в низовьях она как море, другого берега не видать, а здесь вон, Кострома как на ладони. Ночным привалом стояли у самого города, у длинного озера-старицы, что остается после разлива впадающей в Волгу Костромы. По речке ли город назвали или наоборот? Бог весть, давно это было…

Да что в том? Степняцкое войско, разорившее, баяли люди, сам Киев, повернуло на север и уже почти подошло к Костроме. И к реке, и к городу. В неудачные лета, случается, поднимаются из степей саранчиные тучи, и спасенья от них нет. И татары – что та саранча.

Федька поправил щит, уперев его пока в землю – рано, рука устанет. Повел плечами, словно разгоняя уныние. Двум смертям не бывать, а одна не минет. Маловата их дружина против той темной тучи. Не то что разгромить или вспять обратить – даже остановить сил не хватит. Только замедлить хищный лет татарской конницы. Чтоб мирный люд Заречья успел перебраться через Волгу, укрыться за костромскими стенами… И ощетинятся стены те копьями да самострелами, станут с них лить на ворогов смолу, а коли той не хватит, то и кипяток сгодится…

Удержат ли орду костромские стены и башни? Двухсаженной толщины, двадцатисаженной высоты киевские, бают, не устояли. Но – не впервой. Кто-то на север уйдет, кто-то в окрестные леса, где уже курятся маленькие печки-гуты, и не только горшечные, их и кузнецы пользуют. Не просто прятаться по лесам станут – ковать мечи, топоры да наконечники к копьям да рогатинам, стрелы снастить, щиты сколачивать да железом кромки обивать. Чтоб вернуться и выгнать саранчу ненасытную, отстроить разрушенное, вспахать да засеять…

Не ему сеять – другие придут. Братья молодшие Козьма да Трофим, да Мирон еще соседский… Страшно? Конечно, страшно, да кто-то ж должен татар остановить. Ладно еще, если кости сама мать сыра земля укроет, чтоб не разметала их злая конница. Хорошо хоть перед битвой исповедаться да причаститься сподобил Бог – в маленькой избушке-храмине отца Иова у Святого озера…

– Так ты, Липат, пошто так и не рассказал, отчего озеро то Святым зовется? – вспомнил он вдруг. – Ужель от кельи отца Иова?

Липат, Власьев сын, был костромич, так что их десятку не приходилось, подобно иным, рыскать в поисках прокорма да постоя. Да то уже скоро и без нужды будет …

– Что ты, – покачал он русой головой. – Отец Иов тут и взаправду давненько обосновался, но Святым озеро еще при прадедах стало. Говорят люди, что князь Георгий, прозванный Долгоруким, еще когда здесь засеку сверял, а о граде засечном только знамения у Бога просил, забрел к источнику, из коего и мы почерпали, и в ветвях увидел образ Богородицы. Счел он, что и есть это знамение, и место городу определил. Сперва-то он вроде Богородицк-Костромской звался, да забылось то за сотню-то лет. Ленив народ, Кострома и Кострома, кто и вовсе бает, что прозванье то от кострики льняной. Да лен-то много где треплют, а Кострома одна…

Зловещая туча на горизонте росла, словно закатное небо сворачивалось свитком, открывая и впуская в мир темень ночи без звезд и месяца…

Но слушать Липата было интересно.

– И про Долгорукого-то, может, такая же байка. Прадед мой говаривал, что озеро сие Святым называли, еще когда Георгий и не помышлял здешнего похода. И Кострома тогда не городом была, а выселком невеликим. Где ныне дом отца Иова, стояла-де не то часовня, не то крест поклонный. Иные бают, что чудотворный образ, что князю причудился, – из той храмины. А кто ее воздвиг, то уж Бог знает, а стояла она здесь далее как век, да век, да еще век, да полвека с малым…

– Молви еще – прямо с апостольских времен, – фыркнул рыжий да ражий, мало не в маховую сажень, новгородец Пахом, кулаком способный свалить быка. – Век, да век, да век, да полвека – это до Владимира Крестителя, нешто? Стариков хлебом не корми, дай басни побаять, а мы уши развешиваем, что дети малые. Федька вон не вовсе малец, справный уже отрок, и