8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 52

А потом в мою жизнь благодаря великолепной воле случая ворвалась Сон Ми. И мы влюбились. Переезд в Южную Корею с ней казался началом той жизни, о которой я мечтал.

Я хотел, чтобы ее путь был самым коротким и безопасным. Сон Ми вылетела рейсом «Кореан Эйр» из Даляня. Она притворялась южнокорейской туристкой, которая возвращается домой после выходных на местном популярном курорте. Посредник затребовал в десять раз больше обычного. Вините непредсказуемые политические обстоятельства, сказали мне, к тому же придется украсть и подретушировать настоящий южнокорейский паспорт. Чтобы сойти за кореянку среднего класса, Сон Ми по совету посредника покрасила волосы, сделала маникюр. Брала уроки южнокорейского акцента, хотя это, к счастью, ей давалось легко. Чтобы не вызывать подозрений, другой китаец с южнокорейским паспортом изображал мужа Сон Ми и сопровождал ее до самого приземления в сеульском аэропорту. Если в таких услугах есть иерархия, говорили мне с ухмылкой, то Сон Ми удостоилась поистине королевского сервиса. И она его заслуживала, потому что я ее любил.

МИ ХИ

Ми Хи никогда не думала, что на главные решения ее жизни повлияют такие обыденные вещи — рождение ребенка и смерть родителя. Как будто она ничем не отличалась от остальных женщин.

Арам родился на месяц раньше срока. Гинеколог сказал, это нормально. «Тридцать шесть недель — не полный срок, но достаточный», — успокаивал он, похлопывая ее по плечу. Потом ей казалось, будто доктор Го ее предал, — она узнала, что медсестре пришлось бежать с мальчиком в отделение интенсивной терапии новорожденных всего через десять минут после того, как доктор Го с педиатром с шутками и смехом отправились из больницы домой. Ми Хи чувствовала себя ужасно. Ей ничего не объясняли, тело ниже талии еще не отошло после эпидуральной анестезии, она лежала одна, беспомощная и бесполезная в послеродовом ступоре. Косатка, выброшенная на берег и уже никому не страшная.

Все это время с ребенком был Адриен. Это он вместе с медсестрой отнес его в отделение терапии, он оставался с ним, когда медсестра его взвешивала и снимала отпечаток стопы. Это Адриен первым заметил, что у младенца синеют кончики пальцев и ножки. Он последовал за ним в отделение интенсивной терапии. Находился там, когда ребенку надели на лицо кислородную маску, на ножку — кардиомонитор размером с его взрослый большой палец, а в тоненькие, как тюбик помады, ручки тыкали иголками. Все еще оставался там, когда примчался доктор Го и с одышкой попросил его освободить помещение. И тогда ждал перед дверью с матовым стеклом, одновременно взбудораженный и оцепеневший. Услышав из ОИТН детский плач, он возликовал: значит, малыш пришел в сознание. Но когда плач не прекратился и разросся в оглушительный вопль, сердце Адриена провалилось обратно в темную яму, прямо как когда посинели крошечные пальчики. Адриен в жизни не молился так горячо.

Ми Хи увидела младенца в ОИТН намного позже, когда его состояние стало стабильным. Ми Хи не плакала — слезы просто бежали из ее глаз. Она ничего не могла с ними поделать, как и с беспомощным созданием в инкубаторе, даже во сне сморщившим лобик от боли, словно на него свалилось самое тяжелое горе в мире. Маленькое тельце, которое все называли ее. «Ваш ребенок, госпожа Пэ», — повторяли они, будто она могла об этом забыть. «Если он правда мой, почему я не могу его защитить? Почему не могу вылечить?» — спрашивала она себя оцепенело. Слезы капали на линолеум, одна за другой.

Ми Хи вдруг обнаружила, что ведет переговоры, хоть никакого похитителя и не было. «Если позволишь ему жить и расти, как всем обычным детям, я сделаю что угодно, забери у меня что угодно или навлеки любую другую трагедию — хочешь, отними ноги, отними глаза, можешь даже отнять жизнь, если гарантируешь, что ребенок будет жить нормально; лучше заснуть навсегда, чем бодрствовать, зная, что я ничем не могу помочь моей родной страдающей плоти. — Ми Хи мысленно говорила, сжимая кулак: — Или ты хочешь, чтобы я призналась? Этого ты от меня просишь? Это ерунда! Разоблачусь в мгновение ока, могу сдаться завтра же утром, если гарантируешь, что он выживет, будет здоровым и нормальным».

Через две недели малыша наконец выписали из ОИТН, и Ми Хи осознала о себе кое-что новенькое: она может молиться. Той ночью в ОИТН она застала себя за своей первой молитвой. Пусть примитивной и эгоистичной, но все равно молитвой от всей души. И, как и те слезы, молитва рвалась из нее, словно сама по себе.

Уложив заснувшего младенца в колыбель, Ми Хи заплакала опять. Ее ошеломила красота этого маленького создания — до сих пор она не успевала ее оценить. Самый маленький, самый красивый, самый устрашающий человечек, что она знала, — тот, кто еще не умел говорить, но уже имел главное право слова в ее жизни.

Адриен сжал ее в объятиях и не отпускал.

— Мне так жаль, — прошептал Адриен хрипло, — из-за того, что случилось с Сын Хо.

Из нее вырвался долгий, мучительный вздох.

Подбородок Ми Хи лежал у него на плече, поэтому она смотрела на его спину.

«С кем?» — чуть не спросила она, поглаживая его спину. Адриен снова вздохнул и обнял ее крепче. И тогда Ми Хи вспомнила.

Сын Хо. Имя сына Сон Ми. Ми Хи его чуть не забыла.

Настоящий сын Сон Ми, скорее всего, еще жил где-то в Северной Корее, но Ми Хи убила его в своих байках для Адриена, в повести о жизни Сон Ми, отредактированной ради первой встречи в церкви «Новая жизнь». Ми Хи рассказала, будто Сын Хо не протянул долго после рождения. В своем сюжете Ми Хи убила малыша пораньше, чтобы упростить себе работу. Для нее — да и для кого угодно — было непросто под делать опыт воспитания ребенка. И ей не хотелось, чтобы ее материнская некомпетентность раскрыла всю ложь.

Адриен запомнил имя ее несуществующего ребенка, которое она назвала лишь раз, при их первой встрече.

Адриен думал, ее слезы — из-за воспоминаний об утраченном ребенке. Думал, вид второго напомнил о гибели первого.

Адриен проникся этой выдуманной трагедией.

Она чуть не призналась, не сходя с места.

«Я не Сон Ми, я Ми Хи».

Она чувствовала фразу в зубах, словно отрыжку истины. Пришлось сглотнуть ее, подавиться на долю секунды. На глазах выступили слезы, во рту стоял привкус канализации.

«Но моя любовь к тебе — настоящая»