Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич Страница 5

– Нет, – ответила Ксения.

Позади раздался хруст стекла. Они замерли. Из тумана вышла Настя. Их Настя. Живая.

– Бегите, дуры! – её одежда была в крови, левая рука висела плетью. – Они уже знают про этот путь!

Первая очередь из автомата ударила по кирпичам над их головами.

Они рванули вперёд, бежали, пока ноги не сводило судорогой, пока сердце не вырывалось из груди. И выскочили прямо к блокпосту.

– Стой! Руки!

Ксения, задыхаясь, подняла самодельный белый флаг – трусы, привязанные к палке.

Солдат в незнакомой форме прицелился. На шевроне можно было различить буквы: «ВС РФ».

– Мы гражданские! Из Мариуполя!

Молодой солдат резко опустил ствол:

– Б… Медведь, зови санитаров!

Когда Алину вырвало от стресса прямо у БТРа, Ксения, шатаясь, заметила на броне надпись: «За Донбасс». После – темнота.

Обе они пришли в себя толком лишь на следующий день, в госпитале.

Ксения лежала на жёсткой койке, врач бинтовал её руки – изрезанные, обожжённые, она даже не помнила, где именно зацепила.

Она пыталась шутить и рассказывала этому молодому контрактнику про известных уроженцев Мариуполя. Знала только одного – художника Архипа Куинджи. Врач не понял.

Но когда она вспомнила про тренера Виктора Прокопенко, глаза парня загорелись:

– Да ты что?! А я же родился в год, когда «Ротор» в Кубке УЕФА «Манчестер» выбил! У меня и отец, и вся родня в те годы горой за клуб стояли. Просто… я сам-то из Волгограда, но знаю, что пол-России за наших тогда болела. А ваш, получается, Прокопенко – это наш легендарный тренер.

О футболе и Мариуполе они могли бы говорить долго, но тут Алина вдруг закричала:

– Вот! Вон она!

На носилках мимо пронесли изуродованное тело. Настя была жива, но её глаза смотрели в никуда.

– Электрошокер в рот, – мрачно пояснил санитар. – Это их «допросы»…

На следующий день их посадили в прокуренный «микрик» и отправили в Донецк.

Ксения ехала, сжимая кулак. В ладони – скомканный клочок бумаги. Записка от Насти, переданная через санитарку: «Ксюха, если читаешь – я выживу назло всем».

Глава 3. «Лечение» пыткой

Её схватили, когда она пробиралась к аптеке.

На улице был мартовский ветер – холодный, колючий, тянущий запах гари и сырой штукатурки. Настя прижимала к груди пакет с бинтами и таблетками, которые раздобыла у знакомой медсестры. Дойти оставалось два двора.

Но из подворотни вынырнули двое. Один схватил за волосы, второй ударил прикладом в живот. Воздух вышибло. Она согнулась, пакет вырвали, руки заломили назад.

– Медик? – боец с жёлтыми полосками изоленты на ноге и руке сжал её запястье.

– Студентка я. На журналиста учусь. Училась…

– Ещё лучше.

Её отвели в до боли знакомое здание – родной университет. Настя узнала облупленные стены коридора, запах старой краски, даже доску объявлений, на которой когда-то висели афиши студенческих концертов. Теперь всё это было изуродовано. В разбитой аудитории, под табличкой «Кафедра политологии», висел флаг с волчьим крюком.

Под обгоревшими книгами, среди перевёрнутых парт, лежали трое пленных: Руслан – таксист, перевозивший детей; Вадим – преподаватель философии, который критиковал «Азов» в соцсетях; неизвестный в рваной форме ВС РФ – без документов, с раной в животе, пахнущей гнилью.

– Ты будешь их лечить, – сказал командир с татуировкой «1488» на шее.

– Вам это… зачем? – спросила Настя, потому что окружавшие её люди не производили впечатление тех, кто готов оказывать гуманитарную помощь пленным.

– Чтобы они могли отвечать на вопросы.

На стене, как в учебном кабинете, висел «инструментарий»: паяльник, молоток, шприцы с прозрачной жидкостью.

…На следующий день, когда она промывала рану солдату, услышала за спиной:

– Если он умрёт – следующая ты.

Она кивнула, боясь, что голос сорвётся. Её руки дрожали, но бинт нужно было накладывать ровно.

Через два дня Вадим, философ, умер во время «допроса». Его последние слова были:

– Скажите моей жене…

Но он не успел договорить. Ему не дали.

Потом исчез таксист Руслан. Настя нашла его очки – тонкая оправа с треснувшим стеклом – в руках у смеющегося бойца. Тот вертел их, как игрушку.

Через неделю солдат пришёл в себя. Губы его посинели, дыхание было рваным. Он прошептал:

– Девушка… убей меня.

Её сердце оборвалось. Она не смогла ответить, только отвернулась и стиснула зубы, чтобы не закричать.

Конечно, у неё оставались минуты «свободного» времени. И тогда Настя забивалась в угол, где тени от фонаря прятали её лицо, и писала в блокнот. Несвязные тексты – обрывки, чтобы хоть как-то удержать свои мысли, зафиксировать чувства, иначе они разорвут её изнутри.

«24 марта

Сегодня водила «экскурсию» для новых пленных. Показывала, где «клиника». Снова видела раненого бойца – хотела узнать, как его зовут. Пыталась поговорить. «Ворон» (так они зовут его за татуировку на груди) заметил. Вечером устроил «воспитательный процесс»: привязал к батарее.

Заставил смотреть, как пытают старика-профессора.

Потом сказал: „Завтра опять поведёшь экскурсию. Будешь улыбаться”.

Каждое слово давалось ей с болью, но именно эти строчки были её единственной свободой.

Город больше не пах морем по утрам. Теперь он пах гарью, разложением и страхом. Страх въедался в стены, впитывался в одежду, лип к ладоням.

Утром, перед тем как отпустить Настю «погулять», Ворон устроил очередной «воспитательный момент»:

– Смотри внимательно, – сказал он спокойно, стряхивая пепел.

Двое подчинённых втолкнули в комнату женщину лет пятидесяти. Она упала на колени, попыталась подняться. Худое лицо, седина в тёмных волосах, синяки под глазами. Настя узнала её сразу – Людмила Сергеевна, преподавательница из музыкальной школы. В прошлой жизни она учила детей держать смычок, поправляла пальцы на струнах, чтобы звук был чистым.

– Пожалуйста… – начала было Настя, но первый удар дубинкой в живот заставил Людмилу Сергеевну согнуться.

– Чтобы ты понимала – мы не шутим, – Ворон курил, наблюдая, как его люди методично избивают женщину. Глаза у него были пустые, как у мёртвой рыбы.

Людмила Сергеевна пыталась прикрыться руками, но удары сыпались один за другим. Глухие, мясные звуки били Настю по нервам сильнее, чем если бы били её саму. Она стиснула зубы, так что заболела челюсть, но слёзы всё равно текли, капая на колени.

Её реакция никого не интересовала.

– Если вернёшься поздно, – спокойно сказал Ворон, выпуская дым ей в лицо, – прикончим её. Медленно.

…Обстрел начался внезапно.

Сначала был свист – тонкий, режущий слух. Потом грохот, и всё вокруг содрогнулось. Настя прижалась к стене, чувствуя, как кирпичи дрожат под её спиной. Из щелей сыпалась пыль, в ушах звенело. Где-то неподалёку завыл человек, чей крик заглушил второй