8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 37

Но мне не нравится считать нас — себя и мою жену — обычными людьми.

Я просеиваю память в поисках первой тонкой трещины в браке. Гадаю, когда мы стали видеть себя очередной обычной женатой парочкой вроде тех, кого раньше жалели. Вроде тех, кто в ресторанах смотрит в бездну над плечами друг друга, а не в лицо. Вроде тех, чьи натужные разговоры кончаются чередой вздохов. Вроде тех, у кого взаимного интереса не хватает уже даже на ссоры. Вроде тех, кто не помнит, когда они в последний раз занимались сексом. Вроде тех, кого как будто скрепляет только ребенок.

Казалось, мир вокруг нас полон несчастными парами, и если мы с Сон Ми замечали особенно хмурую, то изображали грустные щенячьи мордашки и одними губами говорили друг другу: «Я тебя люблю». Настолько мы с ней упивались своим романтическим превосходством — с примесью чувства вины и все-таки (а может, поэтому) дурманящим. «Если я однажды стану такой же грустной угнетенной женой, прострели мне башку», — шептала она, преувеличивая свой северокорейский акцент, а потом разыгрывала смерть у меня в объятиях. Я ласково целовал ее в лоб, и тогда она оживала, чтобы как следует ответить долгим поцелуем в губы. Сон Ми умела удивлять: вроде бы тихая и задумчивая, но если ты с ней близок, вдруг ни с того ни с сего может стать воплощением дерзости.

Если ты правда ее понимаешь, знаешь.

Я думал, что единственный на свете знаю ее лучше всех, — пока не нашел ту простую, безжалостно короткую записку у меня на компьютерном столе в кабинете.

Кабинет был единственной комнатой в доме, куда не мог ворваться Арам; верхний угол деревянной двери разбух от летней влажности, и ее почти невозможно было сдвинуть, не имея полной силы взрослого. Поэтому он иногда служил тайным местом свиданий и секса, когда нам хотелось небольшой встряски в рутине, и там мы могли разойтись, не переживая, что нас застанет сын.

Мне нужно какое-то время побыть подальше от всего. Одной.

Пожалуйста, позаботься об Араме.

Записка почерком жены, аккуратным и убористым, емкая, как пропасть, — никаких сомнений.

Судя по аккуратности почерка, она никуда не торопилась, а значит, ей ничего не угрожало — слава богу.

Но если ей понадобилось так исчезнуть, явно случился какой-то кризис — если не физический, то эмоциональный.

Мои собственные эмоции менялись в течение дня: сначала чистый шок, потом оторопь, когда мозг как в тумане; оторопь со временем переросла в гнев, после чего наконец превратилась одновременно в недоумение и тревогу.

Если Сон Ми в депрессии, я должен был заметить давным-давно.

«Как я мог быть так слеп?» — спрашиваю я себя без конца. Но я слеп до сих пор. Я не знаю, почему моя жена пропала.

Я смотрю на Арама, нашего херувима смешанной расы, нашего годовалого карапуза. Его широкая беззаботная улыбка напоминает хоть о каком-то маленьком утешении: он слишком маленький, чтобы высечь в своей долгой памяти этот момент, это непонятное происшествие, когда однажды утром его мать пропала, оставив лишь записку в тринадцать слов.

Стыдно признаться, но вчера ночью я не заметил ничего необычного. И даже этим утром, когда она попросила сводить Арама на детскую площадку, — плоховато себя чувствовала. Когда мы вернулись, дома была наша горничная госпожа Квон, но ни следа Сон Ми. Я уложил Арама спать. Пошел в кабинет включить компьютер и тогда-то нашел у клавиатуры записку. Бросился в спальню и обнаружил, что пропал чемодан.

Сон Ми исчезла. Как мираж. «Одной», — написала она.

«Мне нужно какое-то время побыть подальше от всего».

Я и не думал, что когда-нибудь попаду в категорию «всего» — всего, что ее мучает. Я думал, что буду первым и единственным, к кому можно обратиться в тяжелый период. Я и не думал, что срастусь с удушающим бытом, от которого ей захочется сбежать.

Это иллюзия. Мысль, что правда кого-то знаешь. Что твоя супруга для тебя открытая книга — каждая страница, каждое слово. Можно слепо не замечать то, что между строк. Сколько старых шрамов и печалей оставлено там невидимыми чернилами.

Кто эта женщина, эта незнакомка?

«Пэ Сон Ми». Я медленно шепчу ее имя, будто никогда его не слышал, будто мне надо его запомнить.

Мы с Сон Ми особенные, но не в банально-романтическом смысле. У нас обоих детство было противоположностью обыденности, хотя ее кажется изу мительней моего.

Я родился в Дареме, штат Мэн, отец — француз, мать — кореянка. Отец служил в армии, но в двадцать пять иммигрировал в Америку, а мать была послевоенной сиротой — ее усыновила пара американских миссионеров. Матери было около тринадцати лет, когда она попала в США, но точного возраста дедушка с бабушкой не знали. От отца я унаследовал острый нос с высокой переносицей и глубоко посаженные глаза; от матери — темно-карие радужки, черные волосы, охровую кожу, что становится шоколадной после сорока минут под жарким солнцем. В маленьком городишке на Американском Севере, где дети в основном бледнолицые и светловолосые, я выделялся, как муха на свадебном торте.

Мои дедушка с бабушкой были умными и любящими, растили меня практически наравне с мамой. Каждые выходные я ездил к ним в Бангор, где они делились со мной множеством бесценных вещей: любовью к литературе, богатым английским лексиконом, историями о мире, который они повидали в молодости, за годы миссионерской деятельности. Часто они со страстью рассказывали о Корее, стране, которой я почти не знал, несмотря на свое происхождение. Но тогда Корея была для меня не на первом месте: я старался избегать любых ассоциаций, отделявших меня от людей вокруг. Тогда мне отчаянно хотелось быть обычным мальчишкой, в которого никто не тыкает пальцем в классе. Но с возрастом все понемногу менялось. На улицах Дарема и Бангора на меня по-прежнему оглядывались, но я обнаружил кое-какую пользу от своей внешности.

Мальчишка, которого я так презирал, нескладно торчавший на голову выше остальных в классе, вырос в стройного мускулистого мужчину с широкими плечами, прямо как у отца. Я преуспевал в спорте, особенно в тех его видах, где надо метать мячи. Я был не настолько атлетичен, чтобы стать профессиональным спортсменом, но достаточно, чтобы ко мне