Чешские повести и рассказы - Карел Новый Страница 32

Франтишек изменится до такой степени и перестанет быть похожим на себя, превратится в замкнутое, враждебное существо — нет, этого она не предполагала. Что же, становись покорно на колени, собирай осколки разбитой любви, пробуй склеить их заново. Ею овладела безнадежная усталость. Она бросила кухонное полотенце, опустилась на стул посреди неприбранной комнаты и, отвернувшись от тяжело дышащего мужа, низко склонила голову с сиротливо подрастающими волосками на шее, сгорбила сильную спину. Плечи ее вздрагивали.

— Алена, — тихо позвал Франтишек. Она считала, что он спит, но он, вероятно, уже некоторое время наблюдал за ней. Алена испугалась, встрепенулась, повернула к нему измученное лицо. — Ты о чем? О том, что скоро конец? — спросил он мягко.

Алена со страстной энергией затрясла головой:

— Меня только мучает, что, когда тебе плохо, я тебе ничем не могу помочь!

— Как же не можешь, родная? Да я всегда тебя жду, как избавления! Что бы я делал без тебя?

Все мы люди слабые и тщеславные. Алена жадно ловила слова Франтишека и оживала, как растение после поливки. Бог свидетель, она ухаживала за Франтишеком вовсе не для того, чтобы слышать его благодарность. И все же ей, как соль, были необходимы его проникнутые любовью похвалы.

— Всякий раз обещаю себе, что больше, не буду тебя мучить, оставлю свои колкости, — исповедовался он, — и вновь раздражение оказывается сильнее меня. Страшно видеть, как в отравленном болезнью организме вырождаются человеческие качества.

— Не нужно копаться в себе, любимый.

— Но у меня слишком много времени для этого.

— Как только ты сможешь писать, все будет хорошо.

— Нет, не будет, золотко мое, не будет. Нам следует стать искреннее друг перед другом. Мы все время стараемся принять какую-то позу, меня это раздражает, а тебя утомляет. Прости, у меня такое чувство, будто ты танцуешь вокруг меня на цыпочках…

Алена рассмеялась:

— Представляю, какая из меня балерина!

— …а я — словно в смирительной рубашке. Не знаю, откуда в людях берется глупое честолюбие — делать вид, что они равнодушны к собственной смерти.

— Что за чепуху ты болтаешь? Скоро снова будешь здоров! Пенициллин действует поразительно!

Они знали, что это неправда, но человеком руководит не один голый разум, и Франтишеку было необходимо, чтобы Алена повторяла свои несбыточные утешения. Он опровергал их, высмеивал — и не мог без них обойтись.

8

Во время очередного обследования в клинике Франтишеку сказали:

— Знаете что, мы вас оставим здесь на несколько дней для наблюдения.

Алена напрасно опасалась, что возвращение в больницу подействует на него удручающе. Наоборот. Последнее время ему было жутко оставаться одному, когда Алена уходила на работу; она же, оторванная от Франтишека, трепетала за его жизнь. Теперь все стало на свое место. У Франтишека словно камень свалился с сердца. Он с облегчением вытянулся на высокой больничной кровати. Подушки с больничными метками еле ощутимо пахли дезинфекцией, напоминая ему о первой поре его любви к Алене.

Вот она, перекинув через руку одежду Франтишека, стоит посреди светлой комнатки, и снова на ней форма медицинской сестры. Франтишек давно не видел ее в этом платье. Она улыбается ему своими чуть косящими глазами.

— Здесь тебя снова поставят на ноги, — утешает она Франтишека. — Ведь помнишь, весной ты вышел отсюда совсем здоровым…

Напоминание было не из удачных. Алена сама испугалась того, что сказала. Ведь вторую почку у больного удалить нельзя! Но Франтишек не нуждался в утешениях. Он был слишком утомлен и слаб, чтобы чего-нибудь испугаться, о чем-нибудь беспокоиться. Закрыв глаза, он улыбнулся.

— Алена, — сказал он и положил на подушку руку ладонью кверху, прежним своим жестом показывая ей, что ему хорошо. — Неважно, Алена, долго ли два человека были вместе. Важно, что́ они вместе пережили, правда?

Алена кивнула, слегка сжала ему руку и спрятала лицо в тень.

— Я только… пойду, отнесу твои вещи… — проговорила она чуть слышно. — И сразу же вернусь.

Уже месяц, как она работала в терапевтическом отделении.

На этот раз из окна одиночной палаты Франтишек не видел грустно-зеленого сада. На фоне синего неба стояли в безветрии желтые и красные деревья, облитые медовым солнцем. Ни веточка не шелохнется. Ни пушинка не пролетит. Лишь незаметно, без видимой причины, порой от ветви отделялся лист, медленно кружился в солнечном воздухе и мягко опускался на газон.

Как мало знали счастья мы, как мало…

Ах, если бы листва не опадала!

Читал ли Франтишек эти строки где-нибудь раньше? Или придумал сам? Он не знал. Да и не все ли равно? Чем меньше высовывает рожки твое собственное «я», тем лучше. Бедное «я»! Всегда оно только мешает, повергает в уныние, давит и тяготит. Освободиться бы от своего тела! Сбросить кокон и, подобно бабочке-белянке, растаять в воздухе. Хирурги уже не посягают на Франтишека; и за то, что на стене не торчит больше крестьянка в народном костюме, так мучившая его после операции, — за это он тоже благодарен. Теперь на маленькой картине против его постели расступается дремучий лес, и больной может скрыться среди стволов, уходя все дальше и дальше, и затеряться без следа.

Целый день он спал. Изредка его покой нарушали врачи и сестры, часто приходила и Алена. Он тотчас забывал, что им было от него нужно, и опять проваливался в забытье.

Проснулся Франтишек в темноте. Лишь на тумбочке возле кровати слабо светила низкая лампа. Комната была погружена во мрак, и от этого стало невыразимо тоскливо. В коридоре тикали электрические часы. Их разморенный стук, отсчитывая миг за мигом, еще более подчеркивал пустоту призрачно-безмолвного здания. Что сейчас? Глубокая ночь? Раннее утро? Вечер? Куда они спрятали часы Франтишека? Он не мог ничего разобрать. Окно с опущенным жалюзи молчаливо темнело, не давая никакого ответа. У Франтишека закружилась голова; невыносимый страх сдавил сердце. Он пытался нащупать звонок, приколотый к одеялу, и не мог его найти; весь в поту от слабости, упал в подушки.

В эту минуту, словно услышав издалека его зов, на пороге комнаты появилось юное существо. На голове его был средневековый чепец, в руках оно осторожно несло поднос с блестящими стерильными предметами. Франтишек не мог оторвать глаз.

— Это вы? — тихо произнес он и приподнялся на локте. Он смотрел как зачарованный. — Теперь мне уже все ясно.

Инструменты дрогнули и зазвенели — так стремительно поставила Алена поднос на тумбочку. Зажгла верхний свет.

— Франтишек, — подошла она к постели, — почему ты говоришь мне «вы»? Это я, Алена. Я пришла сделать тебе укол.

От нее исходило такое сияние, что