8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 31

требуется много практики и терпения. Любовь растет потихоньку, с каждой спетой колыбельной, с каждой устроенной и успокоенной истерикой, с каждой ложкой каши — проглоченной или выплюнутой. Но вознаграждение застало меня врасплох: момент, когда ты впервые назвала меня мамой; мой портрет в подарок с подписью «Мой лучший товарисч»; внезапные удушающие объятия и сонные «я тебя люблю» на ночь, без всяких причин. Я в жизни не видела такого ранимого и в то же время такого открытого существа, готового безоговорочно любить и доверять.

Я вела себя как любящая мать — ив итоге стала любящей матерью.

А осознала я эту любовь с теми твоими словами: «Как папа целует маму». С твоим нежным поцелуем, с твоими крошечными пухлыми пальчиками у меня на лице.

Твой папа был полной моей противоположностью в любви. Он был как ребенок: прирожденный даритель, готовый отдать все — с ходу. Ему, как ребенку, хватало смелости на ранимость и открытость. Так он любил меня, так же любил и тебя. Словно по щелчку выключателя, как только ты появилась в нашей жизни: любовь стояла в его глазах, уже когда он увидел тебя в первый раз. Он был носителем этого языка — ему учиться не пришлось.

Он вдвое старше меня. Но с нашей первой же встречи он говорил и слушал так, будто я его самый главный учитель. Это скромный человек с благородными речами. Романтик, не боявшийся даже держать жену за руку на людях и каждое утро говорить: «Я тебя люблю». Если речь шла о семье, он готов был отдать все: переехать в Хесан значило отказаться от привилегированной жизни пхеньянского портного, но он согласился без колебаний.

— Самое время для такого старика, — сказал он возбужденно, — найти новую цель в жизни.

В сравнении с работой известного портного, когда его график был забит встречами с партийными работниками, работа в хесанской торговле оказалась довольно простой. К тому же пхеньянские связи упрощали импорт и распределение зарубежных тканей для высшего класса, освобождая ему больше времени на семью.

Когда я уезжала на подготовку или задание, твой папа становился тебе и матерью, и отцом сразу. Причем из него-то мама получилась лучше, чем из меня. Сказать по правде, я поначалу даже ревновала. Наверное, так же себя чувствует старший ребенок, воображая, будто лишается своей монополии на любовь. А еще я ревновала к тебе: у меня никогда не было такого отца, такого детства, как у тебя. Мой отец не дарил ничего — он сеял боль, он жил чужим страданием, поэтому у меня и появилась темная сторона. Нечего удивляться, что меня так тянуло к твоему папе даже задолго до нашей встречи, благодаря одним только историям. Я хотела любить его и быть любимой. И втайне хотела его защищать. Знаешь, я чуть ли не каждый день говорила твоему папе, что я самая везучая женщина в Чосоне, раз мне достался такой муж. А в то же время думала, что это ему повезло со мной. Такому человеку, как твой папа, не выжить одному в этом безумном мире. Ему нужна была женщина вроде меня: и добрая, и злая, способная и на безграничную любовь, и на убийство, чтобы ее защитить. Женщина, которая говорит на языке безумцев.

— Расскажите о Сто тридцатом отделе связи, — просит господин Пак.

— Там меня готовили.

— Расскажите, как все устроено, госпожа Чой. Процесс подготовки.

— Вы же знаете, я не могу говорить за всех. У меня очень необычный случай.

— Мне интересно послушать еще раз. Пожалуйста.

Сегодня «пожалуйста» у Пака безжизненное, как искусственное растение, словно он иронизирует. Удивительно, насколько меня это задевает. Не становлюсь ли я жалкой жертвой стокгольмского синдрома? Я так долго просидела взаперти, общаясь лишь с одним человеком. Но я не даю себе увлечься негативными мыслями об этом своем единственном союзнике. Может, он сегодня просто устал. Может, ему хочется домой, к жене и детям, развалиться на диване и смотреть телевизор, забыв о работе.

— В моем случае все началось с пытки. За мной какое-то время следили. Обо мне уже доносили, я вызывала большие подозрения. Десять лет отсутствовала, внезапно вернулась. Знание иностранных языков опять же. Меня приняли за шпионку с Юга или из Японии. Потом я, к своему потрясению, узнала, что среди доносчиков значился и господин Син — молодой подмастерье моего мужа в Пхеньяне. Как выяснилось, заодно он работал осведомителем тайной полиции. Его главной задачей было подслушивать разговоры партийных кадров с моим мужем. Меня удивило, что даже власти предержащие не свободны от наблюдения. Хоть мне всегда казалось, что товарищ Син пристально следит за нами, за мной с мужем, я списывала все на его зависть. Думала, он просто завидует такой влюбленной и счастливой паре. — Я вздыхаю. Не могу удержаться и от того, чтобы фыркнуть. Из-за своей же глупости.

— Возможно, не без этого, — произносит Пак шепотом, опустив глаза, будто разговаривает сам с собой. Потом поднимает взгляд: — Продолжайте. — Снова сухо.

— На мне живого места не оставили. Я рассказала всю правду, но сначала мне не верили. Наверное, не это ожидали услышать. Они не сразу сообразили, что происходит. Не сразу осознали нелепую истину.

— Истину?

— Что я не шпионка, а притворщица.

Пак молча смотрит на меня.

— Что я не Ён Маль — не та девушка, которая десять лет назад вышла за Ён Мина, моего мужа, а потом внезапно пропала. Настоящую Ён Маль я встретила на станции утешения в Семаранге, в Индонезии. Это только одна из станций, что были у Японской империи во время Второй мировой войны. Нас с Ён Маль и десятки других кореянок похитили, чтобы привези в Семаранг и сделать женщинами для утешения. Так они называли секс- рабынь. Там я выучила японский. На станции все говорили, что мы с ней вылитые сестры. Мы стали хорошими подругами, я и Ён Маль. Она любила поговорить. А я ее за это любила. Она рассказывала о жизни в Корее. О семье, о родном городе, о недавней свадьбе. О своем муже. Я любила ее — и завидовала ей. Ён Маль погибла на станции, от туберкулеза. А я выжила. Я вернулась в Корею. Я потеряла свою семью — мать и младшую сестру. И тут мне в голову пришло найти семью Ён Маль. И я нашла. И стала Ён Маль. Стала женой мужа Ён Маль. Моего мужа.

— И вы блестяще играли роль.

— Да.

— Ваш муж так ничего и не заметил.

— Нет. — Я не сводила глаз