Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов Страница 3

После Вологды маршрут наш несколько изменился, и на третий день войны мы уже были на белорусской земле. Теперь каждая станция, полустанок встречали нас в тревоге. Запомнились буквально шеренги женщин, провожавших мужей и сыновей на фронт. Уже после войны мне как-то попались проникновенные строчки Ярослава Смелякова:　

В дни, когда из окошек вагонных　

Мы глотали движения дым　

И считали свои перегоны　

По дорогам к окопам своим,

Как скульптуры из ветра и стали　

На откосах железных путей　

Днем и ночью бессменно стояли

Батальоны седых матерей.　

Как верно схвачено! Будто был поэт с нами в одном эшелоне.　

Вражеская авиация довольно основательно бомбила железные дороги Белоруссии. Из-за ремонта путей и восстановления мостов скорость движения нашего эшелона нередко снижалась до 15–20 километров в час.　

Станция Дретунь. Здесь наш полк выгрузился из вагонов. Мы сменили обмундирование, получили патроны, порядочно гранат, сухари, табак, сахар. Отсюда почти каждый из нас послал первую весточку, — для многих она оказалась и последней, — родным и близким. Полетело и мое письмо в Башкирию, где я родился, вырос и до призыва в армию работал заведующим учебной частью семилетней школы в деревне Яирык.　

В Дретуне полк получил задачу на марш. Направление — в сторону Латвии. Марш был стремительный — спешили выйти к старой государственной границе. Шли более суток. Короткий привал через час — и опять в путь. Раньше не верил рассказам бывалых красноармейцев, что можно, дескать, спать и на ходу. Убедился на собственном опыте — можно. И даже видеть обрывки снов.　

Фашистские самолеты несколько раз появлялись над дорогой и пикировали на небольшие мосты, но бомбы падали мимо. Мы успевали рассредоточиться и слушались приказа Шаткова: «Без команды не стрелять!» Зато сколько было радости, когда раздалась эта команда и пулеметно-винтовочным огнем один из трех вражеских самолетов был подбит и рухнул в болото.　

В районе латвийской станции Индра произошло первое боевое столкновение с врагом. Одно из наших подразделений уничтожило небольшой десант фашистов. Понесли и мы потери: 7 красноармейцев были убиты, 9 ранены.　

4 июля из окопов, занятых нашей ротой, услышали шум мотора. Затем он неожиданно стих.　

— Сержант Инсафутдинов, узнайте, в чем там дело! — приказал комвзвода Васильев.　

Я пошел к заболоченному лесу и, осторожно пробираясь между соснами, вскоре обнаружил застрявший на краю болота мотоцикл. Присмотревшись, узнал в водителе старшего сержанта из штаба нашей дивизии, спросил:　

— Ты куда путь держишь?　

— Да к вам, — немножко оробевшим голосом (я появился рядом с ним неожиданно) ответил он. — Везу газеты с выступлением товарища Сталина. Вчера выступал. На, читай.　

Я впился глазами в газету. Прочел речь два раза.　

— Молодец! — горячо сказал я старшему сержанту.　

— Кто? — не понял он.　

— Ты, вот кто. Газета с речью Иосифа Виссарионовича всем ребятам духу прибавит.　

— Так это не я придумал поездку, а комиссар, — смутился старший сержант.　

— Ну, а как там впереди наши другие полки? — поинтересовался я.　

— Дерутся вовсю. Фашист так и прет, так и прет. Отступать придется.　

Конечно, старший сержант не ахти какой стратег, но был он при дивизионном начальстве и знал больше нашего. Я помог ему вытащить коляску из болота, и через несколько минут мы уже находились в расположении нашей обороны. Связной оказался прав. В ночь на 5 июля командир нашего полка полковник Апакидзе получил приказ прикрыть отход частей дивизии, изрядно поредевших в двухдневном бою с превосходящими силами гитлеровцев.　

Он начался в шесть утра 5 июля 1941 года, мой первый бой. Сначала ударили наши пушки. И не враг, а наши роты пошли в атаку. Желание вступить в бой было горячим, ощущение боязни за жизнь, гнездившееся где-то в мыслях, исчезло. Страстно хотелось одного: выстоять, во что бы то ни стало не пропустить фашистов вперед.　

Злой и точный ливень пулеметных очередей, меткие выстрелы красноармейских винтовок охладили пыл врага, и он начал окапываться. Наша 7-я рота лесом довольно близко подошла к немецким окопам. Лейтенант Шатков забрался на высокую ель и долго рассматривал расположение немецкой обороны. Спустившись на землю, приказал:　

— Ползком вправо к опушке леса!　

Теперь нас от гитлеровцев отделяла поросшая редким кустарником поляна. Несколько смельчаков подползли к наспех отрытым окопам на расстояние гранатного броска. Сигнал — и мы обрушили на фашистов яростный огонь с фланга. В окопы полетели гранаты. Гитлеровцы ответили не менее сильным огнем. Но тут с фронта ударили наши 8-я и 9-я роты. Мы начали теснить фашистов. Однако к ним не замедлило подойти сильное подкрепление. Бой пошел с переменным успехом. Но и после того, когда мы и противник отошли на исходные рубежи, над поляной и опушкой леса до полуночи слышалось: «Дзиу-дзиу… тюу… тюу».　

Многих сразили пули в тот день. Наш взвод потерял меньше других—13 человек. А в самом начале боя погиб Шатков. У ног его разорвалась вражеская мина. Болью в сердце отозвалась утрата — любили мы своего командира. Подумалось: как жестока судьба! Принесет почтальон жене и дочурке Шаткова два письма, да еще, быть может, сразу вместе. Одно вызовет радость, надежду. Второе — безутешное горе. А сколько семей в нашей стране получили такие страшные вести в первые недели войны? Не счесть!　

Душное небо полосовали вражеские ракеты на всем нашем пути к белорусскому местечку Кахановичи. Я командовал взводом, заменив раненого младшего лейтенанта Васильева. На привале ко мне подошел комиссар полка Козак.　

— Ну, как, товарищ Инсафутдинов, держимся? — спросил он и, грустно улыбнувшись, добавил: — На турнире в Березняках вы держались отлично.　

— Пока жив, буду драться до последнего, — ответил я.　

— А вы без пока. Нам еще много горя хлебнуть придется. Вы коммунист, — значит, в ответе и за товарищей. Надеюсь на вас. После боя наведаюсь в вашу роту. Держитесь, сержант, держитесь. Вот-вот подоспеет подмога к нам. Выстоим.　

Вряд ли наш комиссар, умный человек, кадровый военный, надеялся на то, что положение спасет подход свежих частей Красной Армии. Но в это верили почти все мои товарищи по оружию. И комиссар не имел права разубеждать нас. Приятно было напоминание о шахматном турнире, в котором мне довелось неплохо сыграть, но почему-то эти мирные добрые дни, заполненные учебой, показались далекими-далекими.　

В тот день я видел и комиссара полка, и командира полковника Апакидзе в последний раз. Богатырского телосложения, стройный, подвижный, улыбчивый,