Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов Страница 3

ПУЛЯ МЕТКАЯ ДОГОНИТ

Не надо заносчивых слов,　

Не надо хвальбы неуместной.

Пред строем опасных врагов

Сомкнемся спокойно и тесно.

В. Брюсов

Лето 1941 года выдалось в Ленинградской области ясным, погожим. По утрам в низовьях Пришелонья таяли туманы и умытые росой, в лучах восходящего солнца искрились голубые озерца льна. В мелколесье, в заселках рдела земляника. На полях стеной стояли хлеба. В небесной сини неслись легкие кружева облаков.　

А по земле шастало горе.　

Многие советские люди еще не успели ощутить, что такое война, привыкнуть к мысли, что землю их отцов и дедов топчет нога немецко-фашистских захватчиков, как очутились сами за линией фронта, во вражеском тылу. Псковский поэт Иван Виноградов, ставший впоследствии редактором партизанской газеты, писал в июльские дни 1941 года:　

Смотрю я с болью острою —　

Весь край окутал мрак:　

И в Порхове, и в Острове,　

И в Славковичах враг.

Черным крылом нависла над оккупированной территорией фашистская свастика. В первые же дни оккупации на улицах Пскова, Луги, Порхова, Дно появились виселицы, были повешены и расстреляны сотни советских патриотов. Гитлер сказал однажды Раушнингу о необходимости «развить технику обезлюживания». Слова бесноватого фюрера стали нормой поведения фашистов на оккупированной территории.　

Об этом ярко свидетельствуют немецкие документы, дневники, письма, захваченные у пленных и убитых гитлеровцев. Убитый в районе озера Круглое солдат саперной роты 477-го полка 254-й дивизии Рихард Топп записал в своем дневнике в первые дни войны:

«…Мы останавливаемся на маленькой станции. На запасном пути стоит поезд с русскими пленными… Холодная ярость переполняет тебя, когда ты их видишь… Кончики всех моих пальцев зудели от желания взяться за ружейный приклад… Мы — сильная раса и уничтожим все, что препятствует нашему господству, как это делали наши предки. Наш путь идет прямо. Если нужно, то через трупы.

Через ночь — к победе!»　

И они, варвары XX века, шли через трупы, несли с собой страшную ночь. У попавшего в плен гитлеровца Мюллера был отобран вместе с автоматом фотоаппарат и несколько десятков снимков. На всех «фотолюбитель» из Бремена запечатлел только смерть…　

Один из снимков — расстрел десяти патриотов в центре Пскова… На скорую руку, врытые прямо в тротуар столбы. На них бессильно свисают люди с повязками на глазах. Они или мертвы, или в предсмертных конвульсиях… Это было в августе 1941 года.　

Захватив Псков, фашисты дали древнему русскому городу немецкое имя — Плескау. Псковская тюрьма и созданные вокруг города концлагеря были переполнены узниками. В первые дни оккупации Пскова гитлеровцы учинили дикую расправу над памятниками В. И. Ленину и С. М. Кирову. В лютой злобе они обвязали бюсты веревками и сволокли их на тюремный двор.　

От Пскова через Пришелонье к берегам Невы ползли танки фон Лееба. Стальные чудовища подминали под себя березовые рощицы, извергая огонь и смрад, губили людей и селения. За танками мчались мотоциклисты, шли автоматчики. Там, где ступала их нога, оставались дымные пепелища. В Дновском районе фашисты сожгли 28 деревень. Села пустели. Люди прятались, кто где мог. На улицах ни детского гомона, ни смеха — великое горе, постигшее страну, разделяли и маленькие ее граждане.　

Вместе с тыловыми частями 16-й и 18-й немецких армий на ленинградской земле появились прусские помещики и уцелевшая белогвардейская погань. В Волосовском районе осел барон Кельнер. В город Остров вернулся помещик Богданов. Владения порховского совхоза «Полоное» захватил военный комендант Хильман. А в Дно прибыл барон Адольф Бек. Он получил в собственность земельные угодья совхозов «Искра», «Дновский массив», «Гари», «Вишенка». Шесть тысяч гектаров! Крестьяне 14 деревень под страхом смерти вынуждены были от зари до зари работать, как крепостные, на Бека. По воскресным дням барон с борта спортивного самолета любовался своими имениями.　

Однажды после очередного воскресного полета Бек пешком направился на ферму, расположенную вблизи посадочной площадки. Его сопровождали дородный управляющий с красным, как бурак, лицом, на котором топорщились усы цвета надраенной меди, и тщедушный, верткий, как вьюн, староста. Спутники барона были из «бывших»: управляющий из немцев-колонистов, староста — из раскулаченных местных богатеев. У барона было прекрасное настроение. Шел он неторопливо, мягко выговаривая своему любимцу управляющему:　

— Ты, Фридрих, излишне сентиментален. Земля любит крепких людей. А русский мужик был и остался быдлом. Жестокость для него стимул к высокой производительности. Точно я говорю? — Бек повернулся к старосте.　

— Точно, ваша светлость, — затараторил холуй, — у наших мужиков мозги корой обросли. Ленятся, паршивцы, в экономии работать. Шлындают по деревням, вот, вроде этого. — Староста показал рукой на появившегося из-за поворота старика с холщовой сумкой на боку и неожиданно разъяренно метнулся к нему:　

— Ты почему, старый хрыч, шапку не снимаешь перед барином?　

Увидев немцев, старик сразу свернул на обочину: думал остаться незамеченным. И вот надо же, нарвался на беду. Был он сутул, невысок ростом. Большие узловатые руки его заметно дрожали, сжимая суковатую вересинку, на которую он опирался в пути. Услышав крик старосты, старик молча остановился.　

Подошел барон. Ткнув стеком в грудь задержанного, приказал:　

— Подыми глаза, смотри на твой господин.　

Старик выпрямился. У него было морщинистое, с резко запавшими висками лицо. Взглянув на Бека, он тихо промолвил:　

— Стар я, чтобы меня, как скотину, палкой тыкать. А господ наших господь бог с нашей помощью давно прибрал.　

В воздухе мелькнул стек. На лице смельчака вздулся кровавый рубец. Старик продолжал смотреть на барона. Бек ударил еще и еще.　

— Шорт старый, на колени! Понимайт? На колени! Моли пощады!　

Барон прилично говорил по-русски, но, когда злился, коверкал слова.　

— Пощады? Не дождешься, супостат проклятый! — Голос старика звучал теперь ясно и громко. — Погодь, будет тебе, что и барам нашим в семнадцатом году было…　

Как коршуны набросились на него управляющий и староста, сбили с ног. Вырываясь из их цепких рук, он все же успел докончить свое пророчество:　

— Загуляет красный петух по твоим хоромам. И тебя не минует пуля, гада треклятого…　

Топтали сапогами. Били в грудь, в голову, остервенело, смертным боем. Несчастный быстро затих… Отдышавшись, Бек наклонился над жертвой. Из волосатой впалой груди старика сочилась кровь, багровые струйки