Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв Страница 2

За его спиной мать молчала. Только тихий, едва слышный свист в её горле при каждом вдохе нарушал тишину. Он не оборачивался. Он боялся, что свист этот может прекратиться.

Прошло два часа. Два часа, которые он прожил у огня, подбрасывая в него комок за комком, растягивая это жалкое горение. Когда последний лист «Металлургии» истлел серой, невесомой паутиной золы, он наконец обернулся.

Она не дышала.

Тишина в комнате не изменилась. Она лишь стала окончательной, завершённой, как последняя нота в симфонии. Холод, который чуть было не отступил на полшага от жалкого жара пламени, снова двинулся вперёд, неумолимо и торжествуя, заполняя освободившееся пространство, вытесняя последние следы тепла и жизни.

Лёня не закричал. Не упал на колени. Не зарыдал. Его тело, его душа не знали, как выражать большую скорбь. Они были перенастроены на иные, более примитивные, алгоритмы: голод, холод, усталость, сохранение энергии. Скорбь была роскошью, на которую у него не было сил.

Он просто сидел на табурете и смотрел на трещину в потолке. Та самая, за которой следила мать. Он впервые разглядел её как следует. Она была похожа на реку на старой, потрёпанной карте. Или на молнию, застывшую в мгновении удара. Или просто на трещину. На разлом, разделивший его жизнь на «до» и «после». На «с ней» и «без неё».

Потом он встал. Подошёл к кровати. Аккуратно, чтобы не потревожить её вечный сон, достал из-под шали кусок хлеба. Газета была ещё чуть теплой от её тела. Этот последний, уходящий жарок обжёг ему пальцы сильнее любого пламени.

Он разломил краюху пополам. Сердце его, холодный комок в груди, диктовало чёткую, безжалостную арифметику. Одна половина — чуть больше. Другую — чуть меньше — положил обратно на грудь Анны Петровны, под ладонь, которая уже не сможет его оттолкнуть. «В дорогу», — промелькнуло в голове безотчётно, по детской, давно забытой привычке, как когда-то в счастливые, сытые годы клали конфетку или яблоко в карман уходящему в командировку отцу.

Вторую половину он взял себе. Сегодня у него был двойной паёк. Он сел на прежнее место и начал есть. Медленно. Отламывая крошечные, размером с ноготь, кусочки. Клал на язык, долго жевал, пока хлеб не превращался в безвкусную, липкую, влажную массу. Глотал с трудом, словно гальку. Запивал водой из графина на столе. Вода была ледяная, с плавающими в ней мелкими, нерастаявшими крупинками льда. Он хоронил мать. И подкреплялся её пайкой. В этом не было кощунства. Была страшная, простая необходимость. Закон джунглей, перенесённый в городскую квартиру.

Такой была новая арифметика. Два куска хлеба. Один — мёртвым. Один — живым. Счёт был сведён. Баланс соблюдён.

На улице смеркалось. Сквозь заклеенные крест-накрест полосками бумаги окна пробивался грязно-синий, угасающий свет. Он рисовал на стене бледный, расплывчатый крест — символ, лишённый всякого смысла, кроме отчаянной попытки удержать стёкла от взрывной волны. Лёня встал, подошёл к комоду. В верхнем ящике, пахнущем нафталином и тлением, лежало бельё, а под ним — то, что он приготовил две недели назад, когда ещё надеялся, но уже знал.

Две простыни. Чистые, почти не бывшие в употреблении, с жёсткими, хрустящими складками. Их не тронули даже в самые отчаянные дни, потому что они были «на черный день». Припасены для чего-то самого страшного. Черный день настал.

Он раскатал простыни на полу, смахнув с паркета пыль и крошки. Белые прямоугольники на тёмном дереве выглядели как саваны, как приглашение к последнему обряду. Потом подошел к кровати.

— Мам, — сказал он вслух, и голос прозвучал чуждо, громко в новой тишине. — Помоги.

Он наклонился, обхватил её под плечи и колени. Она была ужасающе, невероятно легкой. Легче, чем тот толстый том «Металлургии». Казалось, под одеялом и шалью лежали не кости и кожа, а пустота, обтянутая пергаментом. Он перенес её на простыню, уложил, как спящую, поправил прядь седых волос на лбу. Её лицо было спокойным, все муки и тревоги наконец стёрлись. Тот самый восковой слепок застыл окончательно, превратившись в памятник самому себе.

Он завернул её. Сначала в один слой, аккуратно подвернув края. Потом во второй, создав дополнительную прослойку, будто укутывая от мороза. Получился длинный, негнущийся, анонимный свёрток. Без формы, без лица, просто тканевый цилиндр, в котором угадывались лишь общие контуры человеческого тела.

Привязать было нечем. Веревки, шпагата не нашлось — всё давно пошло на растопку или обмен. Он снял с себя ремень, толстый, кожаный, отцовский, и стянул им свёрток посередине, как перевязывают тюк. Потом надвинул на голову капор, натянул ватные, ещё влажные рукавицы. Экипировка для похоронного шествия.

Взяв свой свёрток на плечо, как несут мешок с картошкой или дрова, он вышел на лестничную клетку. Дверь за собой не запер. Щелчок замка прозвучал бы слишком громко, слишком окончательно. Да и закрывать было уже нечего. В этой комнате не осталось ничего ценного, кроме памяти, а её замком не запрёшь.

Двор был пуст и безмолвен. Сугробы, чёрные от копоти, мазута и нечистот, осели, спрессовались, превратились в бугры грязного, зернистого льда. В углу, у помойки, темнела сгорбленная фигура. Человек или тень, живой или мёртвый — разобрать в сумерках было невозможно. Лёня прошёл мимо, не глядя, не замедляя шага. Смерть стала обыденностью, соседом, которого не принято замечать.

Он шёл по Васильевскому, своему, острову, по знакомым до каждой трещины в асфальте улицам. Мимо домов с пустыми, зияющими глазницами окон, выбитых взрывной волной или просто растащенных на щепы. Мимо трамвая, застывшего на рельсах навечно, как мамонт во льду, — его каркас был скрючен, стекла высыпались внутрь. Город вокруг был монументом самому себе, своему собственному страшному, смертельному упрямству. Он не сдался. Он просто окаменел в своей агонии, прекрасный и ужасающий в этом оцепенении.

Он знал, куда идёт. Не на кладбище. Туда не дойти пешком, да и сил не было. Да и хоронить в мёрзлой, как железо, земле не могли уже с ноября. Смерть опередила могильщиков.

Он шёл к Сампсониевскому собору. Там, в глубоких, сырых кирпичных подвалах, ещё с осени был устроен морг. Или склад. Или братская могила. Разные люди называли это по-разному, суть от этого не менялась. Это была точка сбора, последний причал.

У входа в ограду, под сенью голых деревьев, стояла обычная дровяная повозка, запряжённая одной истощённой, костлявой лошадью, которая безучастно жевала пустые губы. На повозке лежали такие же свёртки. Два. Три. Бесформенные, разной длины. Санитар в грязном ватнике и