8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 18

был торговцем, нес ее матери мешки белого сахара, заказанные на свадебный пир. И пока Па Рам слизывал снежную пыль, припорошившую мост, торговец спас ее из реки. К счастью, Ён Маль отделалась синяками. К сожалению, свадьба прошла, как было запланировано, хоть Ён Маль и чихала каждые две минуты, а ее верхняя губа раздулась и стала размером с орех. А сахарный мост, по ее словам, в следующие дни притягивал всех окрестных щенков и проходивших мимо мулов.

Мы с любопытством и ужасом ожидали ее историю о первой ночи с нежеланным супругом. Она представляла отдаленно, что должно случиться, и была готова драться до последнего, даже бросаться горящими свечами, если придется.

— Жизнь полна сюрпризов, — пробормотала Ён Маль. — Он меня и пальцем не тронул.

Он только сказал добрым серебристым голосом, что ему надо отдохнуть после такого долгого дня.

И то, чего она ожидала, не случилось ни на следующий день, ни на послеследующий. А Ён Маль вдруг заметила, что он не так уж страшен, как она решила по фотографии: в жизни его неуклюжая долговязая фигура — да вдобавок в бордовом костюме западного фасона, который он пошил себе сам, — оказалась симпатичной, даже статной. Ей нравилось, как его глаза улыбаются раньше его губ. Удивилась она и тому, что он обращался к ней на уважительном корейском[16], несмотря на разницу в возрасте. Ей нравились их беседы, когда его нежный голос лился с размеренным ритмом, словно он читал стихи. Даже оспины над бровью пришлись ей по душе — они вызывали особенное ощущение, будто бровь вечно изогнута в любопытстве или удивлении перед миром, который он описывал с таким жаром. Он любил Пхеньян и не сомневался, что полюбит и она, но ни к чему не принуждал. «Сама решишь, когда ты будешь готова», — сказал он, и глаза его при этом поблескивали.

С каждым пересказом менялись мелкие детали: однажды Па Рам стал пони, а не конем — проговорилась, да и мост над рекой иногда больше напоминал камни брода в ручье. Но никакие изменения не умаляли нашей любви к истории. Мы всегда вздыхали: сначала довольно, потом с тоской по утраченному миру. И никогда не просили повторить то, что случилось потом: Ён Маль и Ми Чжа — служанка, ставшая ей как младшая сестра, — пропали по дороге на рынок, отправившись за сладостями для Па Рама.

— Надо было не выпускать мужа из объятий, — пробормотала Ён Маль себе под нос, охрипнув от сожаления, — надо было сказать, как я полюбила его за такой короткий срок.

Ми Чжа начала всхлипывать, задыхаясь. В молчании мы впитывали часть их тоски и хоронили в яме у себя внутри. Чжа Ён, лежа рядом с Ми Чжа, крепко прижала ее к своей большой груди. Потом нашарила припрятанный в кармане кусочек карамели и ласково вложила в ладошку служанки.

Мы с Ён Маль были очень похожи. Обе смышленые и упрямые, как говорили остальные. Старались не плакать перед нашими похитителями утешения. Даже внешне мы были как две капли воды: того же роста и веса, с высокими скулами и слегка квадратными подбородками, чем и привлекали, и отторгали мужчин. «Вас легко можно принять за сестер», — однажды не удержался и сказал Дзёба-сан, всего с пары шагов спутав меня с Анзу. Общей была и наша страсть к историям.

Но в отличие от Ён Маль, которая держалась за истории из дома, я своих избегала. Особенно последнего воспоминания о маме. Как после смерти отца она с каждым днем сбрасывала слой за слоем. Как ее растущий живот словно высасывал из нее разум, ее остроумие. Не за эту историю о маме мне хотелось держаться. Я не могла переступить эту пропасть между моей любимой мамой, энергичной современной женщиной, водившей дочурку на уроки английского к иностранным миссионерам, и той сероглазой мышкой, чья воля к жизни съежилась вместе с кончиной деспота.

Моя тяжелая жизнь была полна насилия. Отец своими кулаками и ртом сожрал мое детство. Станция утешения отняла мою юность. Но я так и не почувствовала себя женщиной. Нет, я видела в своих глазах старуху — сгорбленную, больше ничему не удивляющуюся да и ничего не ждущую от жизни, не считая неизбежного конца.

Но время от времени, отчаянно стараясь не сойти с ума, я вспоминала землю своей родной деревни, Хёгури. Вспоминала березовую рощу, где мшисто-зеленые листья сохраняли почву влажной и теплой круглый год. В детстве я ела ту землю. Любила смаковать ее текстуру, и нежную, и колючую, ее теплый ореховый вкус, таивший удивительно горькую, металлическую пикантность. После смерти отца, когда мы похоронили его в березовой роще, я перестала есть землю. Снова начала только на станции, после первой смерти девушки для утешения. Это была Су Ри: ее одолела тоска по дому. Накануне ее смерти меня охватило желание попробовать землю на станции в надежде, что это вернет хотя бы мои чувства в некогда знакомый мир, в березовую рощу родной деревни. Но почва Семаранга — совсем не почва Хёгури. Слишком мелкая, слишком шелковистая, текстура сродни песку или мелу — ни капли той металлической горечи, которой мне не хватало.

Когда меня подвела земля, я прокралась в чужое убежище: затерялась в историях Ён Маль, проживая ее детство, пусть даже мимолетно. Во время этих воображаемых похождений я была ею — любимой дочерью, до станции не знавшей зла, — и дарила ее истории другую концовку вместо гибели в этом месте: возвращение к кроткому отцу, крепкой матери, в изящные объятия ее стройного возлюбленного, который так и не перестал ждать.

Действительность была не так красива, как истории, что мы втайне рассказывали друг другу по ночам.

Некоторые из нас забеременели, и малышей вырвали из утроб. Мы чудом пережили процедуру, но лишились надежды на другого ребенка.

После Су Ри мы задумались, кто будет следующей. Она первая утратила связь с реальностью. Стала звать каждого солдата «аппа» — «папа» на корейском; пугающим детским голоском без остановки бессвязно лепетала о своей семье, часто захлебывалась смехом. Она словно забыла японский, не могла отвечать на чужой язык, в том числе и на свое японское имя Саори. Просыпаясь, начинала тараторить на корейском и не умолкала, и однажды офицер Канеда решил ее заткнуть. Сначала — загнав ствол пистолета ей в глотку. Потом — сломав челюсть рукояткой.

Мы знали, что она не выживет. Но ее не забрали. Оставили у входа на станцию, нам в назидание. Прошло почти два дня —