8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 16

угодно, что обожало огонь: бензин для грузовика, керосин для плиты, растирочный спирт из белого ящика доктора, даже вонючий алкоголь, который начальник прятал за кухонным шкафом. Взамен я подлила в бутылку мутную ядовитую жидкость, наполнила шприц морфином. Я чувствовала ироничную благодарность к врачам, к начальнику; как и многие рабы, я научилась носить личину недоумка, но при этом держать ушки на макушке, собирая знания хозяина по крошке. Как странно было в конце видеть безмятежное лицо начальника, поддавшегося вечному сну, такое непохожее на его обычное нервное выражение: вечно рыщущие большие глаза, готовность накинуться на убегающую мышь. Я подарила ему покой, который он так искал, но не мог обрести сам.

Я как свои пять пальцев знала кровавые нежные кишки Дома под его толстой шкурой. Железно-серый фасад — это только поверхность, прячущая благоухающий деревянный каркас.

Если мы не можем выйти из Дома, размышляла я, может, заставить его уйти в себя?

И я тайком вводила украденную жидкость в его скелет, пронизывала каждую колонну, балку, каждый угол паркетных полов пронзительным запахом горючего — сладким и зловещим ароматом, от которого внутри Дома моя голова парила, будто у меня не было тела, и странная ухмылка кривила мои губы.

Можно было бы сбежать сразу. Но я медленно поднялась на гору позади Дома и скрылась в чаще. Там я провела в укрытии все утро, наблюдая.

Я видела биение крыл жар-птиц в зарешеченных окнах, видела, как они разогревались перед полетом. «Гори, детка, гори», — беззвучно двигались мои губы.

Какая красота. Какое наслаждение. Сжигать, видеть, как все тлеет, пропадает в пляске янтарных языков пламени, распаляющих друг друга все больше, видеть каждый их каприз. Все произошло куда быстрее, чем я представляла: сотни жгучих языков тянулись за решетки, облизывая, лаская стену, окрашивая темно-серый в пылающе-черный. Скоро, когда ветер сменил направление, дом испустил последнее дыхание, вскинув в мою сторону мерцающих светлячков, прекрасные остатки пламени, что щекотали мое лицо, оставляли пятнышки тьмы, которые я, скорее всего, никогда не смогу смыть. Нет, я буду носить их с гордостью. И вот поддались балки — с грохотом, с ревущими овациями. Я в последний раз приложила указательный палец под нос, вдыхая несмываемый запах керосина. Упиваясь его хмелем без остатка. Потом взглянула напоследок на осыпающиеся пасти, которые раньше были стальными окнами. Они-то, наверное, думали, что железные прутья навсегда скроют их грязные секреты. Они не знали, что впустили не того жучка — светлячка, коварную плутовку, что принесет им свет и перевернет весь их чертов Дом вверх дном.

Вторая жизнь

Рассказчики

(1942)

Все-таки они были прекрасными рассказчиками. Заманили нас множеством историй.

Например, Су Ри пообещали выпустить ее отца: сказали, чтобы освободить его, арестованного за уклонение от налогов, которого он не совершал, ей надо всего лишь отработать два года в японской мастерской по пошиву сэннинбари[15]. На Ми поманили образованием: лучшая в классе, но бедная как мышь, она решила, что такой шанс выпадает в жизни только раз, когда ей предложили оплатить учебу в старшей школе и колледже в обмен на два года труда на обувной фабрике. Чжа Ён поймали на карамель: она родилась невезучей четвертой дочерью в семье без сыновей и даже не задумалась, когда ее позвали на конфетную фабрику в Осаке: за ежедневный труд ей обещали отплатить не строгостью из-за ее пола, а кругленьким окладом и большим мешком карамели в придачу.

Мне обещали глаз.

Меня умаслили, заставив поверить, будто могут вернуть матери правый глаз. В лучшей современной больнице Токио и не такие чудеса творят, сказал офицер Киносита: милостивая империя исправит то, что натворил твой чосонский отец. Не скажу, что у меня не было подозрений, но мне отчаянно хотелось верить. После того как мой жестокий отец, оставив маму полуслепой из-за побоев, скончался от неожиданного пищевого отравления, ее здоровье резко пошло на спад. Из-за плохого зрения и головокружения она не могла работать на спичечной фабрике. Хуже того, через три месяца после кончины мужа мама обнаружила его прощальный подарок: растущее в ее животе семя. И пока дети моего возраста из богатых семей поступали в среднюю школу, мне приходилось заботиться о новорожденной сестре и подслеповатой матери. Но моего нескончаемого труда едва ли хватало, чтобы прокормиться. Поэтому, когда офицер Киносита явился с предложением — достойная зарплата и операция на глазу для моей матери в обмен на два года работы на текстильной фабрике в Нагое, — я согласилась, думая, что хуже все равно быть не может.

А иногда им надоедало выдумывать небылицы, и они даже не старались. Хватали девчонок прямо на улице, сажали в военные грузовики и увозили прочь. Так на станцию попали Ми Чжа и Ён Маль. Они пришли среди бела дня на рынок, стояли перед торговцем сладостями, смотрели, как он нарезает тыквенную тянучку на аккуратные золотистые кубики. Ми Чжа уже отсчитывала монеты и тут почувствовала, как чьи-то руки оплетают ее за талию и хватают за косу. Она слишком испугалась, чтобы закричать. Но слышала, как изо всех сил сопротивляется Ён Маль, пинает солдата по ногам, кусает за руку. И все-таки в результате и она, как Ми Джа, оказалась в кузове грузовика, выплевывая окровавленный зуб после пинка солдатским сапогом. Ми Джа и Ён Маль говорили, что завидуют остальным из нас: мы хотя бы успели попрощаться с семьями. Они говорили, как им тяжело, — родители наверняка решили, что девочки сбежали из дома. Но я особой разницы не видела. Возможно, их родителям было даже легче жить с мыслью, что их дочери сбежали, чем знать правду — знать, через что нас заставили пройти на станции.

Своими историями они меняли всё.

Сначала нам изменили имена. Чжа Ён стала Савако, что значит «сладкая девочка». Дзёба-сан объявил, что имя прекрасно ей подходит из-за ее любви к карамели и шоколаду. Ми Чжа, самая младшая и маленькая на станции, превратилась в Акико, что значит «маленькая девочка». Ён Маль выбрал себе офицер Канеда, выставив ее перед солдатами.

— Зовите ее Анзу, — приказал он с ухмылкой Дзёба-сан, — потому что ее зад на вкус как спелый терпкий анзу. (То есть «абрикос».)

Конечно, когда солдат рядом не было, Ён Маль не разрешала ее так называть и клялась, что в жизни больше не прикоснется к абрикосам. Су Ри стала Саори, а На Ми — Намико: видимо, просто из-за созвучия. Я не отказалась