По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский Страница 147

* * *　

Солдатская столовая. У нас, в Белоглинском полку, и в солдатской столовой было светло, уютно и чисто. Широкие окна с тюлевыми занавесками, пол выложен цветными керамическими плитками. Столики на четверых, покрыты клеенкой, и на каждом графин с водой. И много цветов, и много воздуха. В таком помещении и посетители чувствуют себя лучше и ведут себя культурнее, аккуратнее. А в солдатской столовой этого полка — три громадных зала, мрачных и грязных, как дровяные сараи. В двух залах полы глинобитные, в третьем — из грубых деревянных чурок. Столы на двадцать человек криво сколочены плохими плотниками. Плохо выструганные или совсем неструганные доски ничем не покрыты; их моют, скребут, но пролитые супы впитываются в дерево — и столы остаются грязновато-пятнистыми. И, несмотря на то, что залы велики и даже потолка над головой нет, словно воздуха не хватает под этими закопченными стропилами, тонущими в полумраке. И люди ведут себя в таком помещении, как на улице. Почему не плюнуть на земляной пол? Почему не выплеснуть на него остатки супа из миски?..　

Это только сравнение, грустное сравнение с тем, что было в мирное время в кавалерийской части, не такой многолюдной, как этот полк. Я понимал, что не сразу и не скоро изживаются трудности и неполадки военного времени. Тем более — в такой громадине. О цветах, о графинах, о занавесках, даже о чистеньких столиках на четверых можно было только мечтать. Но и сейчас нельзя было равнодушно смотреть на то, что делается в нашей столовой. Мы обязаны привести ее в порядок, чтобы боец мог пообедать по-человечески. И начинать надо было сразу же. Немедленно, хотя бы с мелочей.　

Еще пример. Была у нас гауптвахта, и, конечно, она не пустовала. Каждый день арестованные слонялись там　из угла в угол, томясь вынужденным бездельем, дремали, рассказывали друг другу анекдоты. А для вывозки кэчевских дров мы должны были ежедневно отрывать от занятий целый взвод. Вот я и придумал и сказал начальнику штаба:　

— Не берите для КЭЧ людей из подразделений, отправляйте арестованных.　

Мне казалось это вполне естественным, и начальник штаба ответил: слушаюсь. Но через несколько дней я сам, как провинившийся, попал в приказ по соединению. Нарушил устав. Это не партизанский лагерь — арестованными нельзя пользоваться как рабочей силой.　

Мне, свежему человеку, подходившему к работе с меркой партизана или со старой своей белоглинской меркой, бросалось в глаза многое, чего уже не замечали кадровики, непрерывно работавшие в штабах; и я, с другой стороны, не знал еще многого, что для них стало привычным, примелькалось.　

Комдив, навестивший полк, спросил меня между прочим, хитро прищурившись:　

— Трудно командовать полком?.. Справляетесь?..　

Он, конечно, знал обо всех моих делах и обо всех ошибках, но говорил благожелательно.　

— Трудно, — чистосердечно ответил я.　

* * *

В городе я в то время почти не появлялся. Незачем было. Семья все еще жила в Москве, знакомых не завел, а если купить что-нибудь — в военторге находилось все, что потребно неприхотливому военному. Только по служебным делам и ездил. И вот один раз, проходя по улице Свердлова, увидел в группе молодых военных, пересекавших улицу, знакомое лицо под фуражкой, лихо сдвинутой на затылок. Он ни капельки не изменился — мой буйный друг. Только прежней сутулости не было — распрямился и словно вытянулся в регулярных частях. Я хотел было позвать его: «Сашка!» — но спохватился — неудобно фамильярничать при посторонних — и, проглотив несказанное имя, крикнул уже вдогонку:　

— Товарищ капитан! Капитан Перевышко!　

Он обернулся, сморщив лоб, и сразу же засиял улыбкой. Рванулся ко мне, позабыв о товарищах:　

— Дядя Петя, какими судьбами?　

— Так я же рядом с тобой — всего шестьдесят километров отсюда. Командую полком. Давай ко мне. Я поговорю с твоим начальством — уверен, что отпустят.　

— Нет, дядя Петя, так не выйдет. Я вас не отпущу. Сегодня вы у меня ночуете.　

Я согласился. Летняя ночь коротка, и нам не пришлось спать в эту ночь: все вспоминали о партизанских днях и о наших боевых товарищах. Жизнь разметала их — кого куда. А некоторых и в живых нет.　

— Кстати, почему ты не писал мне три месяца? — упрекнул я Сашку. — Я уж думал, не случилось ли чего.　

— Со мной ничего не случится. А письмо… — И он вынул из полевой сумки тетрадку. — Вот письмо, дописать никак не могу… А вот — от Генки Тамурова, от моего боевого заместителя.　

— Добавляй: бывшего. Смотри, он еще и тебя перегонит — станет твоим начальником.　

— Может, и станет. Только он недоволен. Пишет: за одну маленькую звездочку три года надо учиться… Хм… Он думал, что ему сразу — генеральскую. Нет, пускай попробует, как я в Лепельском…　

Вслед за тамуровским появилось письмо Сазонова, да еще с фотографией.　

— Смотрите — какой фронтовик! Начальник разведки полка… И награды…　

Потом Перевышко рассказал, что видел Логинова, Рыбалко и Яромова, вернувшихся из Чехословакии. Они участвовали в Банско-Бистрицком восстании. Яромову и Тихонову присвоено звание почетных граждан Чехословацкой Республики.　

Я тоже рассказал о тех, кого видел и от кого получал письма. Черный благополучно возвратился из Польши и думает продолжать учебу (ведь он ушел на фронт из военной академии). Магомет за Бугом командовал партизанской бригадой, а теперь на Дальнем Востоке командует артполком. Конищук работает в Камень-Каширском районе заместителем председателя райисполкома. Жалуется, что трудно восстанавливать мосты, которые когда-то он сам подрывал. Каплун еще в 1944 году перешел линию фронта, учился и направлен куда-то в облвоенкомат.　

Вспомнили мы и про поляков. Не про тех гостей, которых Каплун должен был переправить через линию фронта, а про партизан — про Макса, Парнаса, Бужинского и других товарищей, сражавшихся в наших отрядах. Они теперь на родине, строят новую Польшу. Макс так и остался военным — тоже командует полком… А сколько наших ребят погибло на польской земле! Отряды политрука Невойта и старшего лейтенанта Капленко почти целиком были уничтожены. Радистка Наташа, совсем еще молоденькая девушка, чтобы не попасть в лапы врагов, взорвала гранатой себя и четверых фашистов. Погиб и наш «начальник бдительности» — старший лейтенант Василенко. А вот Максиму — с ним я тоже случайно встретился в Москве —