Кукушкины слезы - Василий Дмитриевич Оглоблин Страница 13

— Оленька, Сереженька, просыпайтесь, к папке надо ехать, вставайте, сейчас лошадушка приедет.

Умыла детей, покормила наскоро, оболокла, вывела во двор.

— Гуляйте, детушки, лошадку караульте.

Сунула последнее бельишко в чемодан, вынесла на крыльцо. Тут и застала ее Настенка с телеграммой. Пробежала глазами, почернела. «Живите пока у мамы ждите обнимаю всех целую Алексей». И еще ничего не поняв, недоуменно подергала плечами.

— Война ведь началась, — дрожащими губами прошелестела Настенка и заплакала.

Надя уронила телеграмму, села на чемодан, закрыла лицо руками, выдохнула со страхом:

— Война...

В каком-то горьком угаре потянулись минуты. Надя вернулась в горенку, подошла к окну, замерла, окаменела. День набухал зноем, горечью и пылью. Село неузнаваемо преобразилось. Село стонало. Весь народ был на улице. То тут, то там плакали навзрыд гармошки, голосисто выводили протяжные разлучные песни баяны, ржали кони, голосили бабы, вертелись под ногами вездесущие ребятишки.

Надя поняла: началась мобилизация. Накинула платок, выбежала на улицу.

— Мама, посмотрите за детками, я скоро вернусь.

Мать строгими сухими глазами посмотрела ей вслед, прижала к себе детишек, прошептала:

— Беда, деточки, надвинулась, большущая беда...

Около военкомата люду — не пробьешься. У самого крыльца, бросив на руку румянощекой круглолицей девушке пиджак, ударился вприсядку белочубый красивый парень. Его окружило плотное кольцо, девушку с пиджаком оттерли, она сконфуженно улыбалась и утирала уголком платка слезину. А парень кружился волчком, выгикивая:

— Эхма, знай нашенских!

«Провожают любимых, — подумала Надя горько, — а я и проводить Алешеньку не могу, да его и провожать не надо, он уже воюет». Потерлась в толпе, пошла домой. Навстречу Костя Милюкин идет с котомочкой за плечами. Выпивший изрядно.

— Прости-прощевай, соседушка, не поминай лихом. Думал, погуляю, любовью потешусь с кралечкой, да некогда, выходит, война ждет. Повоюем, потешим душу молодецкую. Прощай, бог даст, и встренемся!

— Прощайте, Константин, счастливой вам дороги, — ответила ласково Надя: человек ведь воевать идет, родину защищать, мало ли что было, война все перечеркнула. — Добра и удачи вам во всем. Не будьте злопамятны, не вспоминайте тех неприятных минут и... — Надя замялась, опустила виновато глаза, — не вспоминайте, вгорячах все произошло, непроизвольно как-то...

— Чего обижаться? Эта пощечинка вашей ручкой мне навроде прощального поцелуя.

И скрипнул зубами.

А в предвечерье мимо дома застучали по большаку, заскрипели колеса, взметнулась бурыми тучами пыль, пронзительно заголосили бабы и девки.

— Прощевайте, не поминайте лихом.

— Последний нонешний денечек...

— Кровинушка ты моя-а-а-а...

— Куда ж ты, сизый голубочек, полетел, на кого ж ты нас покинул?

— Петенька, залеточка, жду-у-у-у...

Проводив дорогих и суженых, село опустело, притихло и притаилось. Притихла и Надежда Павловна. Она все еще находилась на той, на довоенной, половине жизни и никак не могла перешагнуть через черную черту. Глухой и тревожной первой военной ночью, сидя в оцепенении у кровати, где спали, разметавшись, ее дети, она по зернинке перебирала каждый день своего короткого, словно приснившегося, счастья.

Она перебирала все до мельчайших подробностей: то их первую встречу с Алешей, то их свадьбу, то рождение первенца Сережи. Вспоминала, как нес его муж из родильного дома, бережно держа на неловко согнутых руках, боясь прижать к себе, и поминутно останавливался, спрашивая тревожно: «Надюша, а он не задохнется?» И в счастливых глазах мелькал страх. Или вспомнился тихий майский вечер на берегу Ицки. Они сидели с Алешей плечо к плечу, ее рука покоилась в руке Алеши. Внизу на лужайке, на самом берегу реки, бегали с мячом их маленькие дети. Они с Алешей молчали. Только смотрели на детей и молчали...

И чем дольше она находилась в прошлом, тем беспокойнее становилось на душе. На полу текли, переливаясь, лунные тени, но это были уже не те лунные пятна, не вчерашние, не довоенные, в их свечении виделось Наде что-то жутковато-зловещее, мертвое, веяло печалью и холодом.

Война...

Следующий день прошел в смятении. Надежда Павловна весь этот длинный и знойный день металась, чего-то ждала. Тускло и как-то нехотя отгорел закат. Она долго смотрела на его увядание, полная тревожных дум и смутного ожидания.

Что-то изменилось даже и в природе. До этого дни стояли мягкие, медоносные, настоянные на ароматах цветущей гречихи и полевых цветов, а этот был раскаленным, набухший перегретой пылью и горьким полынным настоем. В воздухе остро и горько пахло паленой резиной, бензином, вечером дали заткало едковатым дымком и тускло-медный закат порывисто и быстро задуло, как покинутый на ветру костер. А поля дышали духовитым хлебным духом, напоминая хлеборобу о жатве. В накаленном небе скучивались и недобро темнели облака, а там, откуда приходит ночь, глухо, раскатисто погромыхивало. Надя тревожно посматривала с крыльца в ту сторону и знала, что надвигается не ночная гроза, а дымом, кровью и пламенем заволакивает родные веси война,

— Мама, — сказала она утром, — я не могу сидеть и ждать. Я пойду воевать. Простите меня, и детки пусть простят. Они еще малы, им немного надо. Оставлю их на вас, а сама пойду.

Мать не посмела отговаривать, только горестно покачала головой и вздохнула тяжко.

В военкомате было людно, но она бросила загородившему дорогу дежурному:

— Срочное дело. Очень.

Ласковым жестом отстранила его с пути и прошла в кабинет к военкому. Им оказался молодой высокий майор с крупными залысинами и жиденьким пучком светлых волос. Надя торопливо рассказала, в чем дело.

— Вы жена капитана Огнивцева? — переспросил он.

— Да, жена летчика Огнивцева. Понимаете, мы приехали в отпуск, его отозвали.

— Дети малы?

— Они останутся с матерью.

Майор потер залысину, что-то, по-видимому, обдумывая. Надя насторожилась.

— Мда, мужа вашего знаю. Отличный летчик. Храбрый. Что же вы думаете делать на фронте?

— Я врач.

— Хирург?

— Нет, стоматолог.

Майор снова прикоснулся к залысине, по усталому лицу мелькнула тень улыбки.

— На войне, Надежда Павловна, зубы, как правило, не болят, вряд ли вы там понадобитесь. Вот если бы хирург...

— Там дело найдется, я все-таки врач, с дипломом.

— Хорошо. Я возьму на заметку. Ждите. Понадобитесь — вызовем. Да, вы член партии?

— С октября тридцать седьмого.

— Отлично, до свидания.

И уже кричал кому-то в трубку телефона густым, сочным голосом:

— Я же сказал вам: пять машин и никаких разговоров. Пять. Ясно? И немедленно.

— Извините, товарищ майор, но я тоже хочу немедленно, сегодня же в армию. Понимаете, немедленно!

Майор вскинул на нее недоуменный взгляд, отвернулся, ответил, не оборачиваясь:

— У меня срочные дела, товарищ Огнивцева, до свидания.

Побежала в райком партии. Какой-то вежливый товарищ выслушал внимательно, посочувствовал, неопределенно пожал острыми плечами:

— Что ж, ждите. Вызовут. Алексея Огнивцева