Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис Страница 71

совокуплялись там с мужчинами, женщины – с женщинами, мужчины – с кобылицами, женщины – с быками. Они насытились и пресытились от Древа Жизни, насытились и пресытились от Древа Познания. Они разбили священные свои кумиры и увидели, что те – только дерево и камень, разбили свои идеи и увидели, что те – сплошной воздух. Они очень близко подошли к Богу, сказали: «Бог сей – сын Страха, а не отец Страха» и перестали бояться. Грубыми желтыми письменами начертали они на четырех градских вратах: «ЗДЕСЬ НЕТ БОГА». Что значит «нет Бога»? Нет узды для наших инстинктов, нет награды за добро и кары за зло. Нет добродетели, стыда и справедливости, а сами мы – охваченные похотью волки и волчицы.

Разгневался Бог и позвал Авраама:

– Авраам!

– Приказывай, Господи.

– Возьми своих овец, верблюдов, собак, рабов и рабынь, возьми жену и сына своего, Авраам, и уходи! Уходи! Я принял решение.

– «Принял решение» в устах Твоих значит: «Убью!», Господи.

– Чрезмерно натешились сердца их, чрезмерно дерзким стал их разум, чрезмерно насытились чрева их, – не могу больше терпеть их! Они строят дома из камня и железа, словно бессмертные, воздвигают печи, зажигают огни и плавят руды. Проказой покрыл я лик земной, пустыню, – так мне было угодно! – а люди там внизу, в Содоме и Гоморре, орошают, унаваживают, преобразуют пустыню, делая из нее сад… Вода, железо, камень, огонь – сущности бессмертные стали рабами их. Не желаю больше терпеть! Они насытились от Древа Познания, сорвали плоды и умрут!

– Все, Господи?

– Все. Разве я не всемогущ?

– Нет, Ты не всемогущ, Господи, потому что Ты – справедлив. Ты не можешь поступать ни несправедливо, ни бесчестно, ни неразумно.

– Что есть справедливо и несправедливо, честно и бесчестно, разумно и неразумно? Что можете знать вы, черви, сотворенные из праха, питающиеся прахом и вновь обращающиеся во прах? Бездна – воля моя, и если бы вы могли зреть ее, ужас объял бы вас.

– Ты – владыка земли и неба, жизнь и смерть держишь Ты в одной ладони и совершаешь выбор свой, я же – червь, прах и вода, но надо мною пронеслось дыханье Твое, земля и вода воспрянули, став душой, и потому я скажу! Тысячи душ едят, пьют, смеются, насмехаются и красятся в Содоме и Гоморре. Тысячи умов там внизу раздулись, словно змеи, извергают яд свой в небо и издают шипение. Но ежели сорок праведников найдутся среди них, сожжешь ли Ты их, Господи?

– Назови их имена! Кто эти сорок?

– А ежели их двадцать? Двадцать праведников, Господи?

– Назови их имена! Вот я раскрываю ладонь и считаю на пальцах!

– А ежели их десять? Десять праведников, Господи? А ежели их пятеро?

– Сомкни свои бесстыжие уста, Авраам!

– Пощади, Господи! Ты не только справедлив, – Ты еще и добр. Горе, если бы Ты был только всемогущ. Горе, если бы Ты был только справедлив. Мир бы погиб. Но Ты еще и добр, Господи, и потому мир еще может пребывать в воздухе.

– Не нужно становиться на колени, не нужно простирать руки, не нужно обнимать колени мои! Не нужно плакать, пытаясь растрогать сердце мое, – нет у меня сердца! Я – черный, монолитный гранит, и ничья рука не может высечь во мне борозду. Я принял решение: сожгу Содом и Гоморру!

– Не торопись, Господи. Почему Ты торопишься, когда речь идет об убиении? Я нашел!

– Что ты еще нашел, червь, копошась в земле?

– Праведника.

– Кого же?

– Сына брата моего Харана – Лота.

Неподвижно стоя на песчаном холме, я чувствовал, как в висках у меня трещит. Я слышал, как голос Божий и голос человеческий борются внутри меня. В какое-то мгновение показалось, что воздух сгустился, и передо мною явился суровый, с ниспадающей волнами бородою, босой, с пламенем, взмывающим ввысь над челом Лот. Но не раб Лот из Ветхого Завета, а мой Лот – бунтарь, который не повинуется велению Бога уйти и спастись, но жалеет прекрасный греховный город и по собственной вольной воле бросается в огонь, чтобы сгореть и исчезнуть вместе с городом.

– Скажи Ему, что я не уйду! – кричит он Аврааму. – Я – Содом и Гоморра, и никуда я не уйду, так и скажи Ему! Не Он ли сказал, что я – свободен? Не Он ли сделал меня свободным и гордится этим? Стало быть, я поступлю так, как желаю, – я не уйду!

– Ну, что ж: я умываю руки, бунтарь. Прощай.

– Счастливого пути, добродетельный старче! Счастливого пути, агнец Божий! И скажи своему хозяину: Привет от старца Лота! И еще скажи Ему, что Он и не справедлив и не добр, а только всемогущ. Только всемогущ, и ничего более!

Солнце уже клонилось к закату, свет стал чуть нежнее, на виски мои снизошел покой. Я словно вышел из отчаянной борьбы, передохнул, а затем оглянулся и пришел в ужас: и как только такой бунтарь вышел из нутра моего? В каких глубинах была сокрыта внутри меня, за Богом, эта суровая непокорная душа? Я ведь был заодно с покорным, богобоязненным родоначальником Авраамом, а теперь как это отрекся я от Святого Писания, создав такого Лота и став единым целым с ним?

Глубоко сокрытый во мне бесстыжий демон только того и ждал, когда виски мои ослабнут на мгновение, а разум оставит ключи, чтобы открыть свою темницу, вырваться на свет и тут же приняться дерзить своему извечному противнику – Богу.

Нужно очистить существо свое, изгнать оттуда демонов – волков, свиней, обезьян, женщин, малые добродетели, малые радости и малое счастье, – и остаться только пламенем, устремленным в небо. То, что возжелал я ребенком во дворике отчего дома, – вот что я претворю в действие теперь, когда я стал мужчиной. Каждый рождается только раз, и другого случая больше не представится!

Уже наступила ночь, когда я возвратился обратно в Иерусалим. Звезды казались откушенными кусками огня, нависшими над людьми, но никто на священных улочках Иерусалима не поднял глаз, чтобы узреть их и ужаснуться. Будничные страсти, мелкие заботы, кошелек, еда, жена возобладали над великим ужасом, и люди, таким образом, могли еще забываться и продолжать идти по стезе жизненной.

«Пришел час принять решение, – думал я, ворочаясь на жестком ложе. – Пришел час свершить то, о чем смутно догадывался я, будучи еще ребенком, с молоком Бога на губах».

Как-то на Афоне один монах взял мою руку и принялся разглядывать ладонь, чтобы предсказать судьбу. Рожа у него и в правду была цыганская – черная, обвислая, с толстыми козлиными губами,