Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд Страница 58

ли он слова того Господа, Чьим именем зовётся. Честно говоря, я сомневаюсь, чтобы хоть кто-то из прихожан воспринял меня серьёзно - кроме вас, мистер Дрю.

- Ну, это как посмотреть, - отозвался мануфактурщик. - Я даже среди своих приказ­чиков слышал кое-какие разговоры и подумал, что, хотя разговоры - это так, дым, пустое место, а всё-таки дыма без огня, пожалуй, не бывает. Вот я сейчас с вами говорю этак тихо и спокойно - разве кто посторонний догадается, что последние три дня я себе места не нахожу?

Уингфолд посмотрел прямо на него: его глаза светилась искренностью, а всё лицо дышало твёрдой решимостью. Священник вспомнил про Закхея, вспомнил про Матфея, сидевшего у сбора налогов, и с некоторым чувством стыда вспомнил кое-какие суждения о торговле и, особенно, торговцах, которые, взявшись непонятно откуда, кишели в его го­лове, как клубок ползучих змей. Одно было ясно как день: если человек Христос Иисус действительно может оставаться и остаётся со Своими учениками во все дни, до сконча­нья века, Он вполне может стоять за прилавком вместе с мануфактурщиком, уча его про­давать и покупать от Своего имени - то есть так, как покупал и продавал бы Он сам. С таким же успехом Он может и ехать рядом с графом, объезжающим свои земли, уча его по совести обращаться с живущими там фермерами и арендаторами. Потому что всё зависит от того, как один из них будет торговать, а другой - графствовать.

Эти слова кажутся вам простой банальностью? К сожалению, так оно и есть, ибо что такое банальность в представлении большинства из нас? Что это как не истина, которую давным-давно следовало бы посеять в людские жизни, чтобы она вечно производила в них колосья праведных свершений и вино милосердия? Однако вместо того, чтобы посадить её в добрую почву, люди оставляют эту истину без дела, перекидывая её туда-сюда в хо­лодном и пустом чердаке своего рассудка, пока она окончательно им не опостылеет, и они, чтобы поскорее от неё избавиться, объявляют её не живой истиной, а безжизненной банальностью! Но банальность эта так и будет греметь в голове, словно в горох в погре­мушке, пока не найдёт своё законное место в сердце, где она уже не будет грохотать впу­стую, но укоренится и превратится в красоту и силу. Неужели истина должна перестать звучать, если для неё не находится лучшей формы, чем какая-нибудь священная баналь­ность - произнесённая, скажем, св. Иоанном, Сыном грома? Для критика банальность - это обычная галька, обкатанная морем и стёртая человеческими ногами, но для послушно­го ученика - это сверкающий топаз, который, будучи пущенным в дело, со временем от­полировывается так, что может превратиться в драгоценный бриллиант.

«Иисус, продающий и покупающий! - подумал Уингфолд про себя. - А почему бы и нет? Разве Иисус, мастеривший для жителей Назарета стулья, столы или, может быть, лодки, никогда их не продавал? Разве Он не совершал сделок? Не брал у людей денег? Разве покупатели не платили Его отцу? Неужели то, как Отец устроил земной мир, было недостойно рук Того, Кто жил лишь радостью от свершения воли того самого Отца? Нет; должно быть, деньги в руках человека могут быть ничуть не менее благородным оружием, чем меч в руках патриота! Должным образом с ними не управится ни сребролюбивый скряга, ни циник, презирающий серебро. Один позволяет своему псу вытворять всё, что ему вздумается, другой пинком вышвыривает его прочь. Благородство проявляет тот, кто воистину исполняет вверенную ему работу так, чтобы миру явилось присущее ей досто­инство. И лавочник, благородно ведущий свою торговлю, куда благороднее аристократа, который, приведись ему действовать по принципам своей повседневной жизни в мануфак­турной лавке, оказался бы самым жалким воришкой, какой когда-либо кланялся и при­творно расшаркивался за своим привычным жертвенником лжи, прилавком».

Да, всё это были плоские банальности, но не для Уингфолда: он впервые увидел их подлинное обличье и узнал в них истины. Он сердечно распрощался с мануфактурщиком, пообещав вскоре зайти к нему снова, и уже шагнул было к двери, но вдруг неожиданно обернулся и сказал:

- А вы не пробовали молиться, мистер Дрю? Многие люди, которые, судя по их со­чинениям, отличались самым тонким и возвышенным умом, положительно и реально ве­рили, что высочайшее занятие человека - это молитва его неведомому Отцу, а её непре­менным плодом будет свет в его внутреннем существе; и что на самом деле не только че­ловеческая молитва достигнет Божьего уха, но и сам человек достигнет Самого Бога. Я не имею права на мнение, но у меня есть замечательная надежда, что однажды всё это ока­жется правдой. Господь сказал, что нам должно молиться и не унывать.

Он поклонился и вышел, а дьякон вспомнил свои многочисленные молитвы на цер­ковных собраниях и дома, и слова молодого священника, который, казалось, только что впервые открыл для себя молитву и ни в чём не был уверен, кроме своей «замечательной надежды», заставили его устыдиться.

Глава 7. Рейчел

Уингфолд прямиком отправился к своему другу-карлику и спросил, нельзя ли ему как-нибудь привести мистера Дрю к Полвартам на чай.

- Мануфактурщика? - переспросил Полварт. - Конечно, если вам этого хочется.

- Оказывается, некоторые напасти бывают заразными, - сказал священник. - Дрю тоже подхватил мою болезнь.

- Очень рад это слышать. Лучшей болезни и придумать нельзя. К тому же состоя­тельные люди - а он, говорят, из них - заражаются ею куда как редко. Но мне всегда нра­вилось его круглое, добродушное, честное лицо. Если не ошибаюсь, в своё время у него были сильные неприятности с женой. Говорят, она сбежала от него с другим. Но это было ещё до того, как он перебрался в Гластон. Мистер Уингфолд, не заглянете ли вы к Рей­чел? Она сегодня неважно себя чувствует и потому лежит у себя.

- С искренним удовольствием, - отозвался Уингфолд. - Печально слышать, что она нездорова.

- В общем-то, ей всегда немного нездоровится, - сказал карлик. - Но любому видно, что, несмотря на это, она радуется жизни. Для неё это всего лишь малое, несовершенное благо - данное ей, я надеюсь, ради блага совершенного. Проходите сюда, сэр!

Он провёл священника в комнату рядом со своим кабинетом. Это была скромная