Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн Страница 5

Она овладела им, полностью захватила его. «Так вот он я... – думал он, улыбаясь, – такой молодой, четырнадцатилетний. Такие растрепанные волосы, такая короткая рубашка, такие голые ноги». Было ли детство беспокойным и опороченным? Да, но он находил свое отражение сегодня таким чистым! Неужели еще предстояло много испытаний? Неужели и то начатое, что стояло сейчас в соседней комнате, не было тем «настоящим»? Ему еще все предстояло? Так оно, наверное, и обернется.

Внезапно задорно рассмеявшись, он стянул с себя рубашку и выпрямился обнаженный. Накинул на себя полотенце – важно, картинно, как будто это было шелковое облачение. Он выглядел в нем как

греческий мальчик-гимнаст, а когда завернулся в него, то стал похожим на молодого монаха.

Смеясь, он помчался вниз по коридору к ванной комнате. «Такой молодой, – размышлял он на бегу, – значит, такой молодой».

 

3.

 

Он спустился к завтраку довольно поздно – что-то около одиннадцати. Мария Тереза уже вернулась из школы – с девяти до одиннадцати у нее были занятия. Восторженно щебеча, она сразу же бросилась к нему, стоявшему у лестницы. А дальше он должен был нести ее в столовую. Ее друг Петер– хен тоже здесь, сообщила она на ходу. Слово «друг» было трогательное и слишком сильное для ее светлого тонкого голоска. Какой маленькой она была сама, как неожиданно, просто сказочно мала на руках Андреаса. Ее личико, вокруг которого нежно спадали, как пряденый шелк, гладкие русые волосы, оказалось рядом с его лицом, она обхватила его за шею руками, чтобы не упасть. Ее личико было очаровательно и забавно. Рот был чуточку крупноват, и к тому же у нее выпали почти все зубы, что придавало ей трогательный и вместе с тем смешной вид. В то время, когда рот рассказывал о всяческих приключениях по пути из школы, ее поблескивающие карие глаза вторили ему на своем особенном и невинном языке.

Петерхен уже сидел в столовой. Он чинно встал, чтобы поприветствовать старшего брата своей подружки. «Здравствуйте», – сказал он и отвесил поклон, затем протянул маленькую, слегка влажную ладошку. На нем был полосатый матросский костюмчик, а волосы, постриженные так же, как и у Марии Терезы, были все еще немного взлохмачены и слиплись. Он тоже был маленький – едва ли выше своей дамы, и у него было ненамного больше зубов: маленький беззубый кавалер. Но все же кавалер: лихой, учтивый, со светлыми глазами. «Здравствуйте», – сказал он и поклонился. Мария Тереза лукаво стояла в своем фартучке поодаль.

Андреас пил чай, в то время как дети держали обеими руками огромные бутерброды, откусить которые им удавалось с трудом. Они говорили с полным ртом о фрейлейн Амтманн, их учительнице, о том, что она угостила их мятными леденцами, на что Андреас рассеянно кивал. А не забыл ли он, спросила Мария Тереза, озорно блеснув глазами, что папа отмечает сегодня день рождения – свой пятьдесят первый. Тут Андреас поднял глаза. Да, об этом он действительно позабыл.

Они быстро попрощались и побежали через террасу вниз, в сад: такая маленькая пара на лугу – маленькая очаровательная бегущая пара. Мария Тереза еще раз оглянулась на брата, который один сидел за столом и ел, наблюдая за ними, и рассмеялась. Уже далеко на лугу она крикнула высоким, нежным, манящим голоском: «Ты пойдешь?» – но брат лишь покачал головой.

Он медленно встал. Сейчас ему нужно поработать. В передней он встретил отца. Тот в халате из верблюжьей шерсти вышел из своего кабинета, где обычно в это время писал по несколько строк своего научного труда, который медленно, очень медленно продвигался вперед, но уже близился к завершению. Наверху отец переоделся – его уже ожидал пожилой парикмахер, который брил его ежедневно. После чего он отправился на прогулку.

Андреас на мгновение остановился. «Доброе утро!» – сказал он и потупил взор. Он почти никогда не смотрел на отца. – «Доброе утро! Идешь гулять? Я чуть не забыл, что у тебя сегодня день рождения. Поздравляю тебя!» Он улыбнулся – вежливо и бегло. Было бы однако неправильным считать эту веж

ливость холодной лишь потому, что она казалась не слишком сердечной. В ней трепетала некая преданность, что-то наподобие меланхоличного скрытого почитания, которое делало это поведение, холодное и чужое на первый взгляд, искренним. «Спасибо, спасибо», – ответил отец, не выпуская сигары изо рта. И затем, бросив взгляд за окно: «Погода установилась замечательная. Утром казалось, что собирается дождь». – «Да, но тучи все еще есть», – сказал Андреас и направился вверх по лестнице. Такова была их беседа.

Отец посмотрел ему вслед. Вот шел его сын. Он работал наверху Но отец сомневался в его таланте. Было известно, что Франк Бишоф отвергал практически все его эскизы и наброски. Отвергал – пожалуй, слишком жестко сказано, подумал отец, стоя посреди передней. Он знакомился с ними с улыбочкой, несколько пренебрежительной, почти сочувствующей. «Ну-ну, – казалось, говорила она, – не бог весть...»

Худенький сын шел, поднимаясь по лестнице, как будто покидал его навсегда. А отец стоял здесь. Но вдруг он подумал, и от этого даже сложил ладони в накатившей на него внезапно нежности: «Мария Тереза будет лучше. Он действительно немножко странноват, я его никак не могу понять, не могу разобраться, куда ведет его путь. Но Мария Тереза – это мое дитя». Все еще не разнимая ладоней, он тоже направился по лестнице, но только значительно медленнее, чем сын: ступенька за ступенькой.

Андреас уже сидел за большим полотном. Однако его руки лежали на коленях, так праздно, как будто они никогда уже не смогли бы прикоснуться к кисти. Да, работать, создавать, завершать...

Лицо Господа оставалось еще довольно расплывчатым, зато фигурки детей уже были пластичны и пестры. Итак, продолжать... Небо еще недостаточно прозрачно, слишком тяжелая синева – она должна быть, как стекло. Но его руки были утомлены и не поднимались.

Еще сегодня утром он смеялся у зеркала, в его сердце было какое-то опьянение. Но куда теперь де– лась его решимость? В голове, во всем его теле – как постоянная, грызущая, невыносимая мука – одна мысль: как много людей нашли возможность самовыражения и создали то, что являлось мучением и радостью их сердец. Я не сумею этого. Я не знаю, чего мне не хватает, но я не сумею. Как неумолимо строго расположились планеты в час моего рождения! Какая жестокость, какая необъяснимая жестокость Господня: ниспослать человеку непреодолимое стремление к тому, чтобы создать произведение искусства,